Александр Зильберкланг. Евгений Борщев и его поэзия

Евгений Борщев (1971–1997) — поэт, музыкант и одна из примечательных фигур барнаульской неформальной культурной среды начала 1990-х годов. Его жизнь оказалась короткой — всего двадцать шесть лет, — но в пределах этого недолгого времени он успел оставить заметный след в литературной и художественной жизни Алтая. Борщев принадлежал к поколению авторов, чья поэзия возникала на границе нескольких культурных миров: позднего советского авангарда, рок-культуры и новой свободной литературной среды, которая начала складываться в конце 1980-х.
Он родился в 1971 году на Алтае и большую часть жизни провёл в Барнауле. Именно здесь, на фоне быстро меняющейся культурной атмосферы конца восьмидесятых, сформировался круг молодых поэтов, музыкантов и художников, для которых литература была не только письмом, но и действием, жестом, способом существования. Борщев довольно быстро оказался в центре этой среды. Он выступал на чтениях, участвовал в фестивалях, публиковался в региональной периодике — в приложении «Альтернатива» к газете «Молодёжь Алтая», в альманахе «Город», в журнале «Графика». Иногда он выступал под псевдонимом Асин, и уже тогда его тексты воспринимались как своеобразное продолжение авангардной линии в поэзии.

В 1989 году Борщев участвовал в фестивале «Цветущий посох», где получил приз «за левый умеренный авангард». Эта формулировка, почти шутливая, довольно точно передаёт впечатление, которое производили его стихи: они казались одновременно дерзкими и ироничными, странными и неожиданно простыми.

Начало девяностых стало для поэта временем интенсивной работы. Именно тогда появились его небольшие самиздатовские сборники — «Пусть хранит тебя мой ангел», «Мономахова шляпа моя», «Наблюдатель хранит дождь», «Город неразумный». Каждая из этих книг существовала в количестве всего пятнадцати или двадцати экземпляров. Они передавались из рук в руки, читались в дружеском кругу, на квартирных встречах, на поэтических вечерах. Такая форма существования текста была для той эпохи вполне естественной: поэзия жила не столько в печатном пространстве, сколько в живом общении.

Читать далее

Виктор Острович. «Степной волк» на берегу океана

Океан дышал медленно и равнодушно, как существо, которое пережило всех своих поклонников. Волна — пауза — волна. Я сидел на холодном песке, рядом стояла бутылка красного, уже наполовину опустевшая, и в руках — потрёпанный томик «Степного волка».

Читать Герман Гессе у океана — занятие опасное. Он и без того пишет о бездне внутри человека, а когда перед тобой ещё и реальная бездна — солёная, живая, бесконечная, — границы между внутренним и внешним начинают растворяться. Гарри Галлер больше не кажется литературным персонажем. Он становится соседом по берегу. Он сидит чуть левее, смотрит в ту же темноту и, кажется, тоже не знает, куда девать свою избыточную сознательность.

Читать далее

Проводы зимы-26. Сергей Рок. Козлимые

Эктор был спасен: чай чернел правильно, физически. То означало, что его футбольное ожидание не будет сухим, и он словит кайф. Однако, еще тем вечером он заметил всходы. Что было? Они вернулись?

На следующий день он вызвал Гавра.

— Посмотрите, — он показал рукой.

— Да, да, вы правы, — ответил Гавр, — это они. Козлимые.

Он вынул инструмент, выделил из этого набора пинцет, оделил часть цветка, включил фонарик и смотрел через увеличительное стекло. Гавр был серьезен. В его портфеле имелся электрический детектор, при чем, датчик представлял из себя провод, на конце которого располагался алюминиевый набалдашник.

Читать далее

Проводы зимы-26. Сергей Рок. Новый год в феврале

О том, что Новый год наступает повторно, я узнал только 5 часов вечера. Снега цвели, это был их пиковый период. Снега – это как пшеница на полях. Там их убирает комбайн. Тут человек открывает коробку мозга для дополнительных возлияний персональному Дежурному Эго. А так – если холодно – то и холодно. А если нет – то и нет.

А тут бац – мне кричат – быстро, новый год!

Я понимал, что спешить надо сильно. Помните, как паренёк бежал в видео к песне “It’s my life”. Тут дело было похуже. Снега обложили ойкумены так, будто бы и сама реальность нарушалась, глаза снегоуборочных машин напоминали мне о последних днях динозавров.

Я мог утонуть. Очередь за ёлочками стояла в белесой мгле, люди напоминали зомби.

Читать далее

Проводы зимы-26. Eric Nord. Зима уходит

Зима уходит. Это факт, столь же неоспоримый, сколь и банальный, но для структуриста банальность — лишь нижний слой промерзшей почвы, под которым бурлят подземные реки смыслов. Она уходит не пешком, не поездом, даже не последним трамваем, который вечно стоит в депо. Зима уходит в каналы.

В каналы, понимаете? В эти рукотворные вены города, где вода еще хранит память о льде. Она ныряет в черную гладь между гранитных берегов, унося под воду свои белые знамена, свои сугробы-эполеты. С поверхности сходит наждачная бумага снега, и проступает мокрая, блестящая кожа асфальта. Это уход не в небытие, а в иную систему координат.

Читать далее

Виктор Острович. Джон Бетанкур. Съедобно ли?

Приквел к Хроники Амбера, написанный Джоном Бетанкуром, — это тот редкий случай, когда текст не просто слабый, а принципиально ненужный.

Это не роман и не миф. Это фанфик, которому по ошибке выдали взрослый шрифт и обложку.

Бетанкур берёт один из самых ироничных, хищных и интеллектуально ленивых миров XX века — мир, где персонажи никогда не говорят прямо, где смысл прячется между строк, — и превращает его в учебник для пятиклассника с пометками на полях. Здесь всё объясняют. Всё называют. Всё раскладывают по полочкам. Если герой злится — он говорит, что злится. Если он хитёр — он объясняет, в чём его хитрость. Если происходит важное событие — автор заботливо подчёркивает, что оно важное.

Читать далее

Проводы зимы-26. Тамила Синеева. Ёлки

ёлки

Ёлки. Какие же они разные: стройные и разлапистые, большие и маленькие! Ёлки в этом лесу – особенные. У них есть свои имена, они рассказывают по вечерам друг другу разные истории, любят наблюдать за ёжиками, белками, птицами и даже за волками и лисицами. Старшую ёлку зовут Машей. Она очень высокая, и ей видны подружки помладше. Маша всегда в курсе всех дел в лесу. Ближе к ней, совсем рядышком, растёт ёлочка Даша. Тихая и скромная. Чуть дальше – Таня и Галя, бойкие, задиристые и весёлые. Ёлка Лена всегда грустит, а Валюша вечно в кого-то влюбляется: то в зайца, то в ежа, а однажды даже и в волка. Но, как говорится, любовь зла.

Читать далее

Проводы зимы-26. Тамила Синеева. Завтра новый год

Ты далеко, там космосы и кошки,
И лунный чай, и добрый белый вол,
И со стола неубранные крошки,
Которые просыпались на пол.

Их поклюют задумчивые птицы,
Одна из них – обычный серый гусь.
Он будет сны вязать тебе на спицах,
Вплетая нитку-радость в нитку-грусть.

А я вздохну, выкручивая тряпку.
Полы помыты. Завтра Новый год.
Зелёнкой смажу кошкины царапки,
Взгляну на небо – облака в заплатках,
Тех самых, что пришил твой рыжий кот.

Проводы зимы-26. Тамила Синеева. Ждать весну

Дорогой, не греши
на коварный суетный февраль,
на его белоснежные сны,
холода и метели.
Мы с тобою больны
ожиданием первой капели
и весны, что запрятала
солнечный взор под вуаль.

За окном на термометре
столбик на минус пополз.
Небо в тягости туч,
нескончаемый снег хороводит.
Мы оденемся, милый,
по этой нелетной погоде
так тепло, чтобы не коченели
ни ноги, ни нос!

Будем долго прощаться
с зимой и её февралем.
Ты прости, что меня иногда
этот снег так неистово бесит.
Хочешь, тайну открою?
Родной, я беременна, месяц.
Как идея тебе:
ждать весну не вдвоём, а втроём?

Проводы зимы-26. Сергей Рок. Олимпийское зло

За год до того Водкин и говорит:

— Знаете, ребята, все, что угодно могу понять. Но как прыгать с трамплина? Залезли два гастарбайтера на трамплин, упали, убились. Они и не прыгали. Они не подрассчитали.

— Чисто не подрасчитали, — согласился Яша Михайлов.

-Неудачка, — проговорил я.

Не то, чтобы прямо-таки год и прошел. Я даты особо и не запоминаю. Да и рассказ не про меня совсем, потому лучше и не отвлекаться. Человек же круче, чем кино. Фраза эта смешивает несмешиваемое. Но не важно. Даже если б я решил обогатить русский артиклем, это бы ничего не изменило.

— Двое сидели на краю трамплина, — говорит Водкин, год назад во времени, — может, они решили водки выпить. Может, насвай.  Покурить. Что хочешь? Возможно, Мамед и Ленинбек. Возможно, Ованес и Хачатур.

-Версия с курением вернее, —  говорю я, — выпить везде можно. Русский человек везде найдет. Ну, даже если ты и таджик или казах, кто еще?

-Я ж говорю, так все и было, — замечает Водкин.

— Нехорошо всё это, — отвечает Яша Михайлов, — не честно. Все люди равны. А они может курнули и говорят – посмотри, русские снизу на нас смотрят. А потом ветер подул, и все.

-Но не было больно, — говорю я.

-Наверное.

Существует артикль «чисто». Мы говорим – я поел. Правильно – я поел. А если мы говорим – я чисто поел, то это придает оттенок затягивания повседневности или надевание носков на рутину. «Чисто» — констатационный артикль. Дополнительную ширину придает артикль «Зе», но он используется далеко не всеми, а значит, не может использоваться в виде перегородки между смыслами, хотя кое-кто так и говорит – зе вариант, что значит «вариант», а еще точнее – «пойдет», или – «возможно». Весь же этот разговор про олимпийские объекты можно был вести до бесконечности, перечисляя их, или же красноречиво отмечая разницу между стоимостью заявленной и реальной.

Читать далее