В мире Олеши всё имеет форму. Но форма эта предательски двойственна. Представьте: вы говорите о себе «яблоко» — сочное, неровное, земное, с хвостиком и тенью от листа. А мир вам отвечает: нет, ты — шар. Идеальный. Гладкий. Катящийся. Математический.

Вот это несовпадение самоощущения и формы, назначенной эпохой, и есть двигатель «Зависти». Кавалеров — яблоко, которое упрямо не желает становиться шаром. Бабичев — шар, который даже не помнит, что когда-то был яблоком. А Володя Макаров, юный социалист с кулаками, — это рука, которая берёт яблоко и насильно обкатывает его в идеальную сферу.

«Яблочное чтение» как метод

Олеша принадлежит к писателям, которых нельзя «пересказать». Его текст — это не фабула о том, как инженер Бабичев создал колбасную «Зависть» (хотя и это есть), а ткань ощущений. «Яблочное чтение» значит: читать кожей, носом, языком. Внимание не к «что произошло», а к «как это пахнет, как выглядит, каково на излом».

Помните знаменитую сцену с раздавленным томатом? «Красное пятно расползалось по асфальту, похожее на растерзанное сердце». Это и есть яблочное чтение — мир не объясняется, он проживается как сок на пальцах. Олеша — единственный прозаик, который, кажется, перед тем как написать, зажмуривался и трогал вещь руками.

Читать далее →

Эктор был спасен: чай чернел правильно, физически. То означало, что его футбольное ожидание не будет сухим, и он словит кайф. Однако, еще тем вечером он заметил всходы. Что было? Они вернулись?

На следующий день он вызвал Гавра.

— Посмотрите, — он показал рукой.

— Да, да, вы правы, — ответил Гавр, — это они. Козлимые.

Он вынул инструмент, выделил из этого набора пинцет, оделил часть цветка, включил фонарик и смотрел через увеличительное стекло. Гавр был серьезен. В его портфеле имелся электрический детектор, при чем, датчик представлял из себя провод, на конце которого располагался алюминиевый набалдашник.

Читать далее →

В современных премиях разбираться – к волку не ходить. Количественно литературный мир растет, призывая рандомных критиков к пальпитации. Но что же, ребята. Чукча-писатель , как форма жизни, сильнее чукчи-читателя, а значит, поискав здравую рецензию на этот роман, мы найдем лишь длинный отзыв Льва Рыжкова. Достаточно ли нам этого?
Итак, поехали: В народе говорят: пустая бочка пуще гремит.
Открываем с конца: Яна Вагнер — прозаик, автор бестселлера «Вонгозеро» (по которому снят нашумевший сериал «Эпидемия»), антиутопии «Живые люди» и детектива «Кто не спрятался». Не читал. Не смотрел. Боюсь. Где и когда, в каких умах шумел этот сериал? Можно ли сравнить вышеназванную антиутопию с Оруэллом? Если нет – кто знает? Подскажите!
Далее – включаем режим интеллектуального пролистывания.
С одной стороны, ожидать чего-то невероятного, взращённого на наших отечественных полях, сложно. Но надо помнить – раскручиваемая книга – это вложение средств. Это значит, сколько отзывов не пиши, а все одно – кто в лес, кто по дрова.
Итак, словесный рубероид начинается. Автомобильный поток идет по тоннелю. Внезапно тоннель перекрывается с двух сторон. На отрезке длиной 5 километров заблокированным оказывается некоторое число автомобилистов, пассажиров, включая непонятного чиновника и людей из его свиты. Повествование далее тянется в формате бесконечного переливания и пустого в порожнее, однако – чувствуется уверенная поступь киноиндустрии. Возникает ощущение, что автор книг не читал, но смотрел много фильмов, причем, строго наших, что-то вроде «Сватов», «Ментовских войн», «Последний богатырь – наследие», «Папины дочки», проч.
В принципе, роман словно бы написан по заданию, например – автора – от себя – к себе, или же – от автора – к кому-то еще, или же – как-то так в менеджерской цепочке. Проба ИИ? Нет, пока еще нет. Скоро ИИ будет писать точно так же. Будет ли от этого лучше Яне Вагнер? Тут вопрос – на основе чего формируется ценник, если это читать нельзя, и, как следствие, навряд ли кто-то покупает?
Роман до неприличия объемен. Умение переливать из пустого в порожнее заслуживает какой-то специальной оценки. Премия «Тяните кота за хвост» Яне Вагнер точно обеспечена.
Что же в сюжете? Да, герои без лиц, без имен, без характеров, словно какие-то фигуры из мыла. Действительно, какая разница, если все уже решено заранее, и текст в любом случае станет книгой. Тела перемещаются. Да, там даже кого-то убили. И, о, святая корова, там даже кто-то трахнулся.
Полистал рецензию Рыжкова и не увидел главного: про выстрел. Видимо, рецензент тоже листал, не в силах одолеть весь этот наплыв однородной смысловой сои. Так вот – один выстрел из ружья произвел эффект взрыва осколочной гранаты. Куча пострадавших, оторванная рука (помимо прочих), несколько трупов, и так далее.
Мат.
Читать далее →

Произведение призвано быть культовым: это всегда интересно. Сможет ли автор выставить счет реальности или выйдет все как раз наоборот: реальность спросит и скажет: оплати за судьбу.

Смесь литературной декларации, констатации текущего и генерации концепта – отдельный жанр, требующий определенной авторской смелости. Концепт отчасти должен содержать понты, а понты в таким виде искусства – это вызов, чего бы тебе это не стоило. Или можно без понтов? Я не знаю. Наверное – нет.

Конечно, «Сверхдержава» и не должна давать ответов на вопросы. Потому что – быть может, никто так и не узнал, где, когда и почему напали монголы, и как бойцам удалось сломить сопротивление противника.

Остались ли монголы?

Кто-нибудь знает? Может, они развели костры в твоей собственной квартире и жарят на костре китайские лозунги.

Сверхдержава образует нелинейный набор

А) сверхидея автора

Б) упорядочение хаоса текущего места, времени, континуума, людей, чего-то еще – придумайте сами.

С) быть может, надо найти сверх-п*здец, но, скорее всего, он будет спрятан между строчек, но это вопрос времени и вопрос на потом – хотя подождать 100 лет не получится.

Поэтому – читающий может предположить, что цель произведения – это фиксация момента. Но, с другой стороны, если писатель не фиксирует момент, то он просто что-то выращивает в своей голове. Это у кого как. Реальные вещи – возможно, биографические, возможно – частью синтетические, из разряда трепанации действительности – сосуществуют с современным постмодерном.

Остается подумать: кому, чему, кого, чего (прочие местоимения). Все-таки монголы никуда не ушли. Говорят, царь Иван Грозный по виду был монгол. Просто у нас иллюзии.

А мы подумаем еще: сумел ли роман сделать заявку на то, чтобы находиться в числе вещей, определяющих голос времени, или же это – лишь подготовка к новым, более важным, перформансам в литературе. Я думаю, мы это еще узнаем.