РЕЦЕНЗИИ НА КНИГИ * ВСЕ О ЛИТЕРАТУРЕ * ЧТО ПОЧИТАТЬ? * КЛАССИЧЕСКАЯ И СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА * ОБЗОРЫ И НОВИНКИ

Архив за месяц: Сентябрь 2013

Страницы 2 из 8«12345»...Далее »

Jane The Reader. Булгаков «Морфий. Записки юного врача»

Булгаков "Записки юного врача"

Когда-то, в разгар сериала «Мастер и Маргарита», Булгаков был моден. Его читали в метро, писали цитаты из него в статусах и вообще приобщались к прекрасному. Я всегда была за популяризацию классических произведений, поэтому искренне надеюсь, что люди, один раз увлекшиеся писателем, хотя бы попробуют прочитать другие его вещи. Может быть, они набредут и на сборник «Записки юного врача» — к нему у меня особое отношение, потому что именно с него началось мое знакомство с Булгаковым. Первый же рассказ — «Полотенце с петухом» — неимоверно увлек меня: будто не автор делал операцию, а я, я пыталась спасти девушку. Очень редко у меня возникает ощущение, что ты не просто читаешь книгу, а живешь в ней, и «Записки юного врача» были первым подобным опытом такого рода.

Читать далее

Sapronau. Книги и книжки. Биографии и мемуары

Знаю, что многим нравится читать биографии и мемуары известных людей. В моем блоге такие книги – не редкость. Здесь были Стив Тайлер и Кит Ричардс, Серж Генсбур и Жан-Люк Годар, Сэлинджер и группа “Металлика”, да и еще много кто. Конечно, в этом ЖЖ были не сами они, но книги о них или написанные ими. К счастью, знаменитостей в нашем мире пока достаточно, и они всегда давали и дают многочисленным жизнеописателям пищу для ума и возможности для приложения их творческих способностей.
LdC

Так случилось, что сегодня мое внимание привлекли сразу четыре книги. Не буду подробно анонсировать каждую, ограничусь лишь названиями и картинками. Те, кому это интересно, легко смогут найти эти книги, чтобы узнать побольше о своих кумирах.
Читать далее

Дженни Перова. Книжный червь

Awesome bookworms

A discussion on Twitter on the topic of “bookworms” — beetle larvae that tunnel through the paper and parchment pages of old books — reminded me just how common their damage is in medieval books. Diving into my database of medieval images I was also struck by the variety of damage: some holes are tiny, others big; some are alone on the page, others are accompanied by dozens others; some holes stop after a few pages, some dig deep into the heart of the book. A hole on the page may even be used for a funny drawing, like the image of the sad face whose eye is a hole. Above all, looking at these images made me realize that a page pierced by hungry larvae can also be quite beautiful. Enjoy!

Pics: Chicago University Library, MS 102 (bookbinding, inside), Liverpool, University Library, MS F.3.13 (bookbinding, outside), Monte Cassino (big hole near heart of page), Arabic manuscript (Balamand, Lebanon), Dubrovnik archives (close-up of hole, sent to me by @EmirOFlipovic), St Gall, Stiftsbibliothek, MS 14 (hole for an eye).

This is what my information preservation professor likes to refer to as “the work of biological agents.”

What was so especially delicious about that top book?

http://uispeccoll.tumblr.com/post/61694197399/hjaxon1701-erikkwakkel-awesome-bookworms-a

 

Ovidy. Вирджиния Вулф и Трагедия вечной женственности. (По роману «На маяк»)

(По роману «На маяк»)

…только рассматривая произведения, можно обнаружить того, кто их создал, и, значит, произведения эти должны нести на себе его характер. Я должен признаться, что противоположное мнение кажется мне крайне опасным и очень близким к учению тех новаторов последнего времени, которые полагают, что красота вселенной и благость, какие мы приписываем деяниям Бога, суть лишь измышления людей, которые составляют представление о Боге по самим себе

Г. В.  Лейбниц. «Рассуждения о метафизике»

По концентрации мыслей и чувств на квадратный сантиметр книжного листа Вирджиния Вулф превосходит многих и многих. Количество мыслеформ, обретших бумажную плоть, представляет собой бескрайнюю метаморфическую галерею человеческого подсознания, вырвавшегося наружу, посягнувшего  на святая святых этого лучшего из миров и вырывающего человека из привычных времени и протяженности. Мгновения здесь длятся годами, а годы проносятся как мгновения. Путь на Маяк может быть бесконечно далек и бесконечно близок, и не всегда, вернее – никогда, это  не зависит от человека. Об этом говорит нам Вирджиния Вулф устами всех своих героев, – каждого по-своему. Человек отнюдь не так уж могуществен, как ему хотелось бы. Его уму не хватает разумности, чтобы понять душу. Его душе не хватает добродетели, чтобы выбрать верный (не обязательно кратчайший) путь.

«Кто-то ошибся».

Читать далее

Елена Блонди. …И одно воскресенье

Рецензия на книгу Александра Рыборецкого «Второе воскресенье июля»

Александр Рыборецкий

Сложилось так, что пока Александр Рыборецкий готовил к изданию книгу «Второе воскресенье июля», я дописывала роман «Судовая роль», который сама отнесла к жанру романчика, потому что был он задуман веселым чтивом для отдыха, — таким и получился.
И когда я открыла подаренную мне книгу, то не раз и не два думала, читая – как же хорошо, что я не начала читать ее раньше! Потому что написать свой «романчик», женщины в котором – жены моряков загранплавания, вооружившись знаниями о том, как это все было «с другой стороны», я бы не смогла. В легком чтиве прибавилось бы печальной растерянности точного знания.
Но хватит о себе, я дальше скажу уже о книге Александра, и вы поймете, к чему такое предисловие.
Саша мой земляк. Мы оба керчане, и вся наша жизнь связана с морем и морскими профессиями. Саша ходил в рейсы в составе научно-исследовательских групп от Азово-Черноморского НИИ Рыбного хозяйства и океанографии (сейчас это ЮгНИИРО – научно-исследовательский институт рыбного хозяйства и океанографии южных морей) на судах научных и на «рыбаках», то есть промысловых судах. Или же на судах Югрыбпромразведки, которые определяли районы лова в мировом океане. Вплоть до самой Антарктиды.
Жены и дети оставались ждать их «на берегу».
Читать далее

Sivaja_cobyla. КАРТИНА СЛОВАМИ

Ночной цирк
Эрин Моргенштерн

Эрин Моргенштерн - Ночной цирк

Если случайно остановленного на улице человека попросить что-нибудь нарисовать, то в семидесяти процентах случаев он скажет, что не умеет рисовать. А вот если его же попросить что-то написать, он напишет, даже не задумываясь. Почему-то считается, что рисовать надо еще учиться, а уж писать можно, как только азбуку выучил. Похоже, так думает и автор «Ночного цирка» Эрин Моргенштерн. Хотя мне кажется, что было бы меньше ущерба для читателей и больше радости для зрителей, если бы она немного поучилась рисовать, чем кидалась бы описывать все, что представляет. В Эрин явно погибает художник, но не писатель. Да, он не погибает, потому как никогда и не жил.
Читать далее

Воскресное чтение. Мартин Бут «АМЕРИКАНЕЦ, или Очень скрытный джентльмен»

(Чтение Игоря Лесса)

 

Посвящается Хью и Карен

Люди начинают понимать, что для создания истинно прекрасного убийства требуется нечто большее, нежели двое тупиц — убиваемый и сам убийца, а в придачу к ним нож, кошелек и темный проулок.

Томас де Квинси[1]

Высоко в здешних горах — речь идет об Апеннинах, становом хребте Италии, с его позвонками из первородного камня, к которым крепятся жилы и плоть Старого Света, — есть небольшая пещера, вход в которую расположен в отвесной стене над обрывом. Попасть туда очень нелегко. Узкая тропа усеяна коварными камнями, а по весне, после первой оттепели, все ее двести метров превращаются в быстрый ручей, этакий наклонный желоб в сплошном массиве камня, по которому стекают талые воды — так по надрезу на коре каучукового дерева стекает смола.

По словам местных жителей, бывают весны, когда вода окрашивается красным — это кровь святого, который жил в этой пещере отшельником, питался мхом, лишайниками и орешками пинии, что падали сверху, с нависающих над пропастью веток, а пил он только воду, сочившуюся с каменного потолка его жилища.

Я бывал там. Эта прогулка не для трусливых и не для слабонервных. Местами тропа не шире доски на строительных лесах, приходится ползти вверх, раскорячившись крабом и вжимаясь спиной в камень, глядя вниз, на долину и подернутые розовой дымкой горные хребты, растопыренные, словно гребень на спине дракона. Говорят, что это испытание веры, подвиг на пути к спасению. Говорят, в ясные дни там видимость на двести километров.

Кое-где вдоль тропы растут чахлые пинии, отпрыски тех, что осеняют верхний край пропасти. Каждая разубрана, словно для религиозного праздника, клочьями паутины, похожими на полые призраки китайских фонариков. Говорят, дотронешься до такого — и сгоришь в пламени первородного греха. Считается, что яд, содержащийся в этой паутине, блокирует дыхательные пути и удушает не хуже, чем если бы паук был размером со стервятника и сомкнул у вас на горле свои мохнатые лапы. Изумрудно-зеленые ящерицы шныряют среди опавших иголок, в камнеломке и скрюченных ветрами кустах. У этих ящерок крошечные глаза-бусинки, и не будь они такими юркими и непоседливыми, они напоминали бы брошки из драгоценного камня.

Пещера имеет метров пять в глубину, а высотой она в средний человеческий рост. Мне в ней не приходится нагибаться. Каменный выступ, вытесанный по одной ее стороне, служил святому его жестким ложем. У входа в пещеру, как правило, видны остатки кострища. Влюбленные устраивают здесь свидания — прелестное место для соития, ибо здесь можно не просто уединиться, но еще и попросить святого благословения на плотские утехи. В глубине пещеры люди, истовые в вере или просто охочие до небесных вмешательств в их мелкие повседневные дела, соорудили алтарь из бетонных блоков, неряшливо обмазанных штукатуркой. Венчают это лапидарное святилище пыльный деревянный крест и подсвечник из дешевого металла, выкрашенный золотой краской. Каменное подножие алтаря закапано воском: никто не потрудится его отскрести.

Воск этот красного цвета. В один прекрасный день кто-нибудь объявит его священной плотью святого. Ибо в делах веры возможно всё. Грешник постоянно взыскует знака, который дал бы ему понять, что каяться все-таки стоит. Уж я-то знаю: я сколько лет грешник и некогда был католиком.

Каждый человек хочет оставить в мире свой след, чтобы на смертном одре знать, что благодаря ему, его поступкам и помыслам мир изменился. Всем хватает самомнения полагать, что после их кончины люди оценят их достижения и скажут: «Вот, посмотрите. Этот человек знал, что делает, и довел дело до конца».

Многие годы тому назад я жил в одной английской деревне и меня окружали люди, которые с мелочным тщеславием пытались напечатлеть свои инициалы на берегах реки времен. Старый полковник Седрик — он служил по бухгалтерской части, ушел в отставку в чине майора и за шесть лет войны не провоевал ни дня — дал денег на отливку пятого и шестого колоколов для довольно неважнецкой деревенской звонницы. Местный агент по недвижимости, разбогатевший на продаже и перепродаже деревни, насадил буковую аллею от улицы до своего свежеотделанного особняка, который в прошлом был полуразвалившимся амбаром; впрочем, кислотные дожди, деревенские подростки и главный канализационный коллектор в меру своих сил внесли лепту в нарушение симметрии, которой, по изначальному замыслу, должен был отличаться незабываемый вклад этого агента в историю. Но превзошел их всех водитель местного автобуса Брайан, с его пивным брюшком и сальными волосами, зачесанными вперед, чтобы прикрыть лысеющее темя. Брайан был одновременно муниципальным советником, председателем приходского совета, церковным старостой, вице-президентом Комитета по развитию при деревенской ратуше и сопрезидентом Деревенской ассоциации звонарей. Вторым сопрезидентом был старый полковник. Что было вполне логично.

Я вам не скажу, как называлась та деревня. Это было бы опрометчиво. Но вы же понимаете, что мною движет не страх перед судебным преследованием. Я просто оберегаю свою частную жизнь. И свое прошлое. Уважение к частной жизни — кто-то даже может назвать это скрытностью — для меня превыше всего.

В деревне нелегко спрятаться от чужих глаз. Будь ты даже самым убежденным нелюдимом, всегда найдутся любители подглядывать, вынюхивать, ворошить сено, откидывать его в сторону, чтобы посмотреть, а что там внизу. Причем занимаются этим люди, у которых нет надежды оставить даже малейший след в истории и как-то изменить окружающий мир — деревню, приход, — сколько они ни старайся. Максимум, что им по силам, — это примазаться к чужим незамысловатым достижениям. Чтобы потом можно было с помпой произнести: «Этот? Ну, я был с ним знаком, еще когда он купил здешний трактир», или: «Эта? А я ведь был с ней рядом, когда оно все случилось», или: «А я сам видел, как эту машину занесло. Там до сих пор дыра в живой изгороди. Паршивый поворот — давно пора с ним что-нибудь сделать». Только ничего они не станут делать, и, будь я любителем заключать пари, я бы побился об заклад, что по утрам, как подморозит, на этом повороте по-прежнему визжат тормоза и на дверцах автомобилей остаются вмятины и царапины.

В те времена я был рядским серебряных дел мастером, из тех, что лудят всякие чашки да горшки, а не выковывают перстни и оправляют бриллианты. Я чинил чайники, подновлял подносы, выпрямлял ложки, полировал или отливал по образцу церковную утварь. Я отирался в антикварных лавках и возле лотков, заваленных приманками для туристов. Работа была чисто ремесленная, да и я был не более чем ремесленником. Даже соответствующего образования у меня не было, разве что базовый курс токарного дела, который я прошел в мастерской при школе.

Порой мне случалось сбывать краденое. Деревенские жители понятия не имели об этом бесчестном ремесле, а местный полицейский был непроходимым тупицей, которому по уму было разве что отлавливать браконьеров и похитителей яблок, а не разоблачать преступников. Его деятельность снискала ему горячее расположение полковничьего сына, завзятого охотника, владельца садов, где выращивали яблоки для производителей сидра, и питомника, где он держал фазанов на потеху себе и своим собратьям по оружию. Тем самым констебль обеспечил себе место в истории деревни: полковник был местным летописцем, ибо являлся землевладельцем и, по своему собственному мнению, даже сквайром. Констебль навеки войдет в анналы как персонаж анекдотов о мелких правонарушениях, ибо он честно служил своему хозяину.

Баловство с краденым добром сподвигло меня заняться и другими видами деятельности. Их незаконность делала унылое существование в невероятно скучном месте чуть менее пресным. Главное было не в деньгах, я вас уверяю. Я не так уж много зарабатывал на полировке и переплавке мелких серебряных вещиц — воровской добычи при взломе домов деревенских жителей и при ограблении провинциальных антикварных лавок. Я занимался этим, чтобы не погрязнуть в повседневности. А еще в результате у меня появились кое-какие связи в призрачно-сумеречном мире нарушителей закона, в котором потом я прожил очень долго.

Впрочем, теперь я вернулся к линейному существованию, без разветвлений, и все мои яйца сложены в одну корзину. Правда, яйца эти золотые.

Я старею, и я уже оставил след в истории. Возможно, малозаметный. И уж всяко тайный. Если кто когда надумает порыться в анналах той деревеньки, он узнает, кто отлил два церковных колокола и кто рано или поздно поставил предупредительный знак на том скользком повороте — если его все же поставили. Но о моем вкладе в историю мало кто знает, да никто и не узнает, разве что читатель этих строк. Этого и достаточно.

Падре Бенедетто пьет бренди. Он уважает коньяк, причем предпочитает арманьяк, но вообще-то не особенно привередлив. Привередливость ему не по карману: его небольшой частный доход сильно зависит от колебаний фондового рынка. Религиозное рвение в Италии поутихло, церковь посещают не так уж и часто, так что денег в кружку для пожертвований падает совсем немного. На службы к нему приходят одни старушки в черных шалях, пропахших нафталином, и старички в беретах и кургузых пиджаках. Уличные мальчишки кричат ему в спину «bagarozzo»[2], когда он, облаченный в сутану, шагает к мессе.

Сегодня на нем, как обычно, повседневная одежда, форменное одеяние католического падре: черный костюм неловкого, старомодного кроя — на плечи осело несколько коротких седых волосинок, — черный шелковый галстук и обтрепанный белый воротничок. Это облачение выглядело обтерханным и старомодным уже в тот момент, когда вышло из рук портного — едва тот, словно пуповину, перерезал последнюю нитку, привязывавшую этот церковный наряд к отрезу светской материи. Носки и туфли у падре черного цвета, обувь до блеска отполирована полой сутаны.
Читать далее

Воскресное чтение. Письмо Михаилу Лермонтову от Е. А. Арсеньевой <18 октября 1835 г. Из Тархан в Петербург>

(чтение Елены Блонди)

Милый любезный друг Мишенька. Конечно, мне грустно, что долго тебя не увижу, но, видя из письма твоего привязанность твою ко мне, я плакала от благодарности к богу, после двадцати пяти лет страдания любовию своею и хорошим поведением ты заживляешь раны моего сердца. Что делать, богу так угодно, но бог умилосердится надо мной и тебя отпустят, меня беспокоит, что ты без денег, я с десятого сентября всякой час тебя ждала, 12 октября получила письмо твое, что тебя не отпускают, целую неделю надо было почты ждать, посылаю теперь тебе, мой милый друг, тысячу четыреста рублей ассигнациями да писала к брату Афанасию, чтоб он тебе послал две тысячи рублей, надеюсь на милость божию, что нонешний год порядочный доход получим, но теперь еще никаких цен нет на хлеб, а задаром жалко продать хлеб, невестка Марья Александровна была у меня и сама предложила написать к Афанасию, и ты, верно, через неделю получишь от него две тысячи, еще мы теперь не устроились. Я в Москве была нездорова, оттого долго там и прожила, долго ехала, слаба еще была и домой приехала 25 июля, а в сентябре ждала тебя, моего друга, и до смерти мне грустно, что ты нуждаешься в деньгах, я к тебе буду посылать всякие три месяца по две тысячи по пятьсот рублей, а всякой месяц хуже слишком по малу, а может иной месяц мундир надо сшить, я долго к тебе не писала, мой друг, всякой час ждала тебя, но не беспокойся обо мне, я здорова; береги свое здоровье, мой милой, ты здоров, весел, хорошо себя ведешь, и я счастлива и истинно, мой друг, забываю все горести и со слезами благодарю бога, что он на старости послал в тебе мне утешения, лошадей тройку тебе купила и говорят, как птицы летят, они одной породы с буланой и цвет одинакой, только черный ремень на спине и черные гривы, забыла, как их называют, домашних лошадей шесть, выбирай любых, пара темно-гнедых, пара светло-гнедых и пара серых, но здесь никто не умеет выезжать лошадей, у Матюшки силы нет.
Читать далее

«Книгозавр точка ру» в свежем номере газеты «Книжное Обозрение»

В сентябрьском выпуске газеты «Книжное обозрение» появился анонс третьего сборника портала Книгозавр.

Круговорот
фантазий
Книгозавр точка ру: Антология.

Луганск.: Шико, 2013. – 396 с. – 1000 экз. (п)
ISBN 978-966-492-311-5

Сборник стихов и прозы неординарных
авторов, среди которых Елена Блонди,
Лембит Короедов, Андрей Ханжин, Нина
Большакова и другие, – сложный, много-
гранный и яркий. В нем нашлось место
и фэнтезийной сказочности, и жесткой фан-
тастике, и текстам, поначалу кажущимся
хроникой ничем не примечательной повсед-
невности. Но и обыденность бывает обман-
чива, а среди миров встречаются более чем
необычные:
Читать далее

KINOTE: книги про кино. «Меланхолия гения. Ларс фон Триер. Жизнь, фильмы, фобии»

Kinote

kinote (арт-кино в движении и в деталях)

В издательстве «РИПОЛ-КЛАССИК» вышел перевод книги Нильса Торсена (Nils Thorsen) «Меланхолия гения. Ларс фон Триер. Жизнь, фильмы, фобии» (Geniet: Lars von Triers liv, film og fobier).

Гений — так назвал себя сам двенадцатилетний Ларе фон Триер. И за последующие несколько десятилетий убедил в этом весь мир.
Читать далее

Страницы 2 из 8«12345»...Далее »

Чашка кофе и прогулка