Блог

Язык ветра змеёй бросается, лижет, язычество гонит струёй,
Форточку открывая, будь готов принимать голос веков, но чище их —
Голос стёртых народов, смазанных шершавостью злых погружений,
Весь мир в их течении скрыт. Никто не откроет. Даже форточка – дверка, и только
Но Нальчики знают.

Не ухожу. И не грущу. Одна.
Окно. И поворот веретена.
В стране чудес ни правды нет, ни лжи —
есть дом, где этажи и этажи.
И я пряду для Ариадны нить —
людей по этажам переводить.
Творить и чудеса в карманы класть,
чтоб ни война, ни демоны , ни власть
на этажах моих не завелись,
пряду льняную нить длиною в жизнь.

Она свою седину
подкрашивала голубым
и часто спрашивала,
какое сегодня число.
Искала то кошелёк, то очки,
что где — позабыв,
вымещала на ближних
своё непонятное зло.

Но потом приходила в себя.
Извинялась. Спала.
Просыпалась с улыбкой,
пила корвалол и компот.
По привычке своей многолетней
бралась за дела,
и тогда всем казалось,
что долго еще поживёт.

А она вспоминала,
в холодное глядя окно,
как девчонкой несмелой
страдала по ним, по троим…
Буратино, Пьеро, Арлекин.
Память — словно кино.
Каждый дорог ей был
и по-детски «навеки любим».

И не знала она,
как сложилась судьба у друзей.
Только сердце её
так предательски ныло порой.
…Арлекин, весельчак и красавец,
погиб на войне.
От тяжелой болезни
скончался печальный Пьеро.

А в далёкой стране,
в городке, что на синей реке,
Буратино с инсультом лежал,
с безразличьем в глазах,
и сжимал в деревянном
шершавом своём кулаке
фотографию девочки с лентой
в густых голубых волосах…

Она была странной какой-то, будто из книжек Кинга.
По вечерам к ней приходил такой же чудной фламинго.
Она привыкла к их болтовне ни о чем.
А он клал голову на её худое плечо,
от удовольствия закатывая глаза,
пытался что-то ласковое сказать.
Но получалось обычное «курлы-мурлы»,
от которого плавился потолок и плыл.
И Она гнала фламинго прочь. Короче,
пинком желала ему спокойной ночи.
Потом расчесывала непокорные волосы,
садилась в метро и мчалась к Южному Полюсу.
К своему возлюбленному пингвину,
который был белым и черным наполовину.
Клала голову на его птичье плечо,
замирала, хотела чего-то еще.
А пингвин улыбался во весь треугольный клюв.
Говорил, мол, напрасно, давно другую люблю.
И дарил Ей невиданной красоты круглый жетон,
шел с Ней к метро, заводил в голубой вагон…
А дома Ей снился фламинго, розовый, как заря.
Она во сне уже понимала, что ждет его зря.
И утром принималась за спасительную работу.
Шила крылья из старой фаты и еще чего-то
из прошлой жизни: обрывков чужих стихов,
детских праздников и просто забытых слов.
А за окном, невдалеке, на ветке раскидистого ореха
сидел фламинго, смотрел на ту, к которой уже не придет,
и давился от смеха…

Я давно уже
не открываю америк
и велосипедов
не изобретаю.
Нынче холоден март
и высокомерен.
Будто снег,
пешеходная зебра тает,

потому что завтра
апрель случится —
и по ней пройдут
в светлых куртках люди,
у которых в руках
запоют синицы.
а в глазах ни тоски,
ни зимы не будет.

На кусте у дороги
висит перчатка,
разноцветная, детская —
ждёт хозяйку,
с января ещё.
С нею теперь встречать мне
мой апрель.
Полночь.
Зебра зевает.
Зябко…