На одной маленькой Белой планете жили очень интересные живые существа — бамсики. Они были похожи на головастиков, только их хвостики были длинными-длинными, что иногда мешало им как следует передвигаться по суше и вести нехитрое коллективное хозяйство. У них были крохотные ножки, чтобы ходить, хотя, большую часть жизни они  проводили, плавая в воде. Были и ручки — ну как же без них! Умели бамсики разговаривать, смеяться, удивляться. Любили поиграть, вкусно поесть и попить чайку с вареньем. Но это так, в свободное время. В рабочее время они готовились к выполнению главной задачи своей жизни — внедрению. Это была очень сложная задача, в которой принимало участие почти всё население Белой планеты. Планета принадлежала одной из галактик в огромной, практически бесконечной, вселенной. Галактик было два вида. В одних находились Белые планеты с бамсиками, а в других… О, там были живые желтые планетки, Ваоки, похожие на одуванчики, цветущие ранней весной. И планетки эти были теплыми и сладкими, как сгущенное молоко. В каждой галактике находилась или одна Белая планета, или одна Ваока…

Так вот. Вернемся к нашей маленькой Белой планете. Там, в одном из домов, жил бамсик по имени  Тилли. Это был необычный бамсик — он умел делать сальто, из-за чего его учитель, Гилиней, предрекал ему замечательное будущее: стать внедренным. Внедриться в сладкую желтую планетку — что может быть прекрасней? Дать начало новой галактике, продлить свою жизнь уже в новом качестве, вместе с Ваокой превращаясь в капсулу-клетку, которая быстро растет и делится, где каждая новая частичка растет и делится, растет и делится…

Тилли был быстрым и ловким, его хвостик — упругим и сильным, что позволяло бамсику хорошо отталкиваться перед прыжком.  Старый Гилиней рассказывал Тилли о тех трудностях, которые предстоят в борьбе за внедрение, и молодой бамсик всё больше и больше тренировался и всё реже  выходил погулять с друзьями.
Однажды Тилли почувствовал еле заметное движение воздуха, которое нарастало, и через какое-то время превратилось в приятный теплый ветер. «Началось», — подумал бамсик. И действительно, началось! Их галактика и галактика с Ваокой стали приближаться друг к другу. Потом нежно прикасаться, ласкаясь и шепча какие-то особые слова. А в это время на Белой планете проносились горячие ураганы и холодные ливни, вода выходила из берегов и затопляла окрестности. Бамсики стали готовиться к внедрению. Сигналом к вылету на задание должно было послужить максимальное сближение двух галактик, что сопровождалось сильнейшим порывом ветра, который подхватывал бамсиков и мощным толчком  выводил их за пределы своей галактики, давая быстрее добиться цели — войти в пушистую сладкую Ваоку…

…Они собрались на главной площади планеты. Расправляли хвостики, шутили, подбадривая друг друга. Они знали, что скорей всего умрут, но всё-таки, в глубине души надеялись, что станут внедренными. Вся беда заключалась в том, что проникнуть в Ваоку мог только один единственный бамсик. Кто станет этим счастливчиком, заранее никому и никогда не было известно. Все остальные были обречены на смерть.

И вот наступил главный момент их жизни. Галактики сблизились! Мощный поток горячего ветра захватил, закружил бамсиков и толкнул их вперед, к цели, к заветной Ваоке. Тилли оказался где-то в середине всех бамсиков, но старался изо всех сил побыстрее шевелить  хвостиком, чтобы опередить товарищей. Недалеко от него двигался Гилиней, который, прежде, чем отстать, успел крикнуть: «Сальто! Тилли, делай са-а-альто!» Тилли, приободренный учителем, сделал своё коронное сальто и оказался в тройке лидеров. Уже впереди  виднелась желтая поверхность Ваоки, а Тилли всё еще отставал. Оставалось совсем немного до цели, а силы были на исходе. «Нет! — закричал Тилли, — Я смогу! Я люблю тебя, Ваока!» И прыгнул еще раз, и распрямился, как пружина, и вонзился всем своим любящим телом в сладкую Ваоку, и она приняла бамсика в свою желтую мякоть, обволокла  густым соком, и стали они одним целым, капсулой-клеткой, которая начала расти и делиться  на две, каждая из которых — тоже на две, и так долго-долго, пока на свет не появилась новая галактика. Маленькая. Орущая. А потом сонная, смешная и улыбающаяся. На этот раз родилась  галактика с Ваокой. В одной из клеточек малышки жил бамсик Тилли, который постарел, и, как добрый дедушка, нашептывал растущей галактике разные веселые сказки…

Это был шар. Около метра в диаметре, состоящий не понятно из какой субстанции и переливающийся всеми оттенками синего цвета. И всё бы ничего, но шар постоянно плакал, издавая тихие хныкающие и всхлипывающие звуки. Из множества нарисованных на нем глаз текли самые настоящие слезы…

Только не спрашивайте, откуда взялось это глазастое чудо. Я и сама не знаю. Пришла с работы, смотрю — на площадке возле моей квартиры лежит (или стоит) шар и плачет. Я не могла бросить его там. Жалко стало. Закатила в квартиру, благо не тяжелый, и оставила в прихожей. Пока переоделась, вымыла руки и разобрала сумки, вокруг шарика образовалась приличная лужа из слез. Это что же, за ночь можно и соседей затопить? Нет, так дело не пойдет, — подумала я. Достала самый большой тазик и взгромоздила шар на него. Отнесла в комнату. Пока я проводила эти нехитрые манипуляции, хныканье утихло. Но стоило мне отойти на пару шагов — возобновилось с новой силой. Я взяла полотенце и вытерла блестящие от слез глазки шара. Положила рядом с ним все мягкие игрушки и старые, но хорошо сохранившиеся, куклы. Всхлипывания почти прекратились. Я достала диски с мультиками и включила видеоплеер. На экране телевизора показались Волк и Заяц, потом Малыш и Карлсон, Винни Пух и Пятачок… Я успела смотаться на кухню, приготовить ужин и немного поесть. Когда возвратилась, услышала странные булькающие звуки, которые доносились из шара. Подошла ближе. Он смеялся! Глаза его умилительно жмурились, кое-где на поверхности шара появились яркие бирюзовые пятна.

Время близилось ко сну. Я расстелила постель и выключила телевизор. Шар нахмурился, и стало ясно, что он вот-вот заплачет. Мысли мои лихорадочно забегали и выдали мне простой, как, впрочем, и всё гениальное, выход из положения. Я включила приёмник, нашла волну с приятными мелодиями , воткнула в разъем наушники и скотчем прикрепила их к шару. Он улыбнулся мне всеми своими глазами и, кажется, стал засыпать под тихую музыку…

Я еще долго не могла уснуть. Меня переполняла совершенно необъятная радость. А всё потому, что я приняла очень важное решение: никому не отдам свой шар и сделаю всё для того, чтобы он не плакал..

Я не всю жизнь живу в Грачах. Но всю жизнь я работаю на железной дороге, на дорожной машине ЩОМ-3, которая засасывает щебень своим хоботом, и в народе этот, с  позволения сказать, мобиль, называется Суперминьет.
Поселок у нас небольшой. Зато есть даль. Выйдешь, как посмотришь – эх, далеко. Эх, широко. И вижу я широкой русский горизонт, и наверное, что еще надо кроме этого синеватого, кольцеватого, немного со стеклянным напуском в виде туманов, края земли.
Я думаю, если правильно думать и идти очень прямо, очень вперед, до земля вдруг перестанет удаляться. Я имею в виду, что край станет приближаться. Вы дойдете до того места, где будет обрыв.
Народ у нас на железной дороге весь пьющий, но здоровый. Сейчас с нашим народом борются, пытаясь перевести его с водки на пепси, чтобы заморским капиталистам было легко нами управлять. Потому и вводят ограничения по алкоголю. Дело в том, что в пузырьках пепси содержатся специальные микроскопические микросхемы. На них подают сигнал – работать, работать, работать… Все начинают думать, что макдональдсы и чизбургеры – это хорошо, что надо становится массой.
Однажды через Грачи шли Нальчики. Что это такое? Кто это такие? Люди о себе-то ничего не знают, а о Земле – еще меньше. О Солнце – почти ничего. Ну, конечно, они научились разгадывать некоторые законы термоядерных реакций, но это ничего не меняет.
Нальчики и сейчас идут. Это их ход.
Нальчики знают такие слова, о которых люди не догадываются.

Раньше я сливал солярку и продавал на трассе. Сейчас и в наши края приходят  олигархи.  Их задача ясна. Но у нас нет ни «Ашана», ни «Пятерочки», потому люди не накормлены видом витрин. Мы едим глазами горизонт. Я знаю, когда Нальчики снова будут идти, они покажутся там – в дымке этой синеватой дуги.

— Великолепная кошка! — говорил Космо-Лыжников, показывая Кнапсу свою кошку Мурку. — Заме-ча-тельная кошка! Вы обратите внимание на морду! Морда одна чего стоит! А щёки! Усы! Ежели на любителя наскочить, так за одни щёки двести рублей дадут! Не верите? Тогда вы ничего не понимаете в кошачьей щекастости.

— Я понимаю, но…

— Ведь это британский, чистокровный британский вислоух! Прыжок поразительный, а ухо — шох! Боже, какое ухо! Знаете, сколько я дал за Мурку, когда она была ещё котёнком? Сто рублей! Дивная кошка! Ше-ельма, Мурка! Ду-ура, Мурка! Поди сюда, поди сюда… кошечка моя, кисанька…

Космо-Лыжников привлёк к себе Мурку и поцеловал её между ушами. На глазах у него выступили щёки — то есть слезы, но щёки тоже выступили.

— Никому тебя не отдам… красавица моя усатая… разбойник этакий. Ведь ты любишь меня, Мурка? Любишь?.. Ну, пошла вон! — крикнул вдруг поручик. — Грязными лапами прямо на китель лезешь! Да, Кнапс, полтораста рублей дал за котёнка! Стало быть, было за что! Одно только жаль: на лыжах ходить мне некогда — с кошкой не покатаешься! Гибнет без дела кошка, усы свои зарывает. Потому-то и продаю. Купите, Кнапс! Всю жизнь будете благодарны за эти усы! Ну, если у вас денег мало, то извольте, я уступлю вам половину… Берите за пятьдесят! Грабьте!

— Нет, голубчик… — вздохнул Кнапс. — Будь ваша Мурка мужеского пола, то, может быть, я и купил бы, а то…

— Мурка не мужеского пола? — изумился поручик. — Кнапс, что с вами? Мурка не мужеского… пола?! Ха-ха! Так что же она по-вашему? Кошка? Ха-ха… Хорош мальчик! Он ещё не умеет отличить кота от кошки!

— Вы мне говорите, словно я слеп или ребёнок… — обиделся Кнапс. — Конечно, кошка!

— Пожалуй, вы ещё скажете, что я сам лыжница! Ах, Кнапс, Кнапс! А ещё тоже в техническом кончили! Нет, душа моя, это настоящий, чистокровный кот! Мало того, любому коту десять очков вперёд по усам даст, а вы… не мужеского пола! Ха-ха…

— Простите, Иван Степаныч, но вы… просто за дурака меня считаете… Обидно даже…

— Ну, не нужно, чёрт с вами… Не покупайте… Вам не втолкуешь! Вы скоро скажете, что у неё это не хвост, а лыжная палка… Не нужно. Вам же хотел одолжение сделать. Вахрамеев, коньяку!

Денщик подал ещё коньяку. Приятели налили себе по стакану и задумались — кто о щеках, кто о лыжах. Прошло полчаса в молчании.

— А хоть бы и женского пола… — прервал молчание поручик, угрюмо глядя на бутылку. — Удивительное дело! Для вас же лучше. Принесёт вам котят, а что ни котёнок — то и четвертная… Всякий у вас охотно купит. Не знаю, почему это вам так нравятся коты! Кошки в тысячу раз лучше. Женский пол и признательнее, и привязчивее, и по снегу не проваливаются… Ну, уж если вы так боитесь женского пола, то извольте, берите за двадцать пять.

— Нет, голубчик… Ни копейки не дам. Во-первых, кошка мне не нужна, а во-вторых, денег нет. И потом — у меня аллергия на кошачью щетину.

— Так бы и сказали раньше. Мурка, пошла отсюда!

Денщик подал яичницу. Приятели принялись за неё и молча очистили сковороду, бросив пару кусочков Мурке под стол.

— Хороший вы малый, Кнапс, честный… — сказал поручик, вытирая усы. — Жалко мне вас так отпускать, чёрт подери… Знаете что? Берите кошку даром! Вместе с усами и с чувством собственного достоинства.

— Куда же я её, голубчик, возьму? — сказал Кнапс и вздохнул. — И кто у меня с ней возиться будет? У меня квартира — ни лыжни, ни мышки.

— Ну, не нужно, не нужно… чёрт с вами! Не хотите, и не нужно… Куда же вы? Сидите!

Кнапс, потягиваясь, встал и взялся за шапку.

— Пора, прощайте… — сказал он, зевая.

— Так постойте же, я вас провожу.

Космо-Лыжников и Кнапс оделись и вышли на улицу. Первые сто шагов прошли молча. Мурка тоже вышла, но села на крыльце и принялась умываться.

— Вы не знаете, кому бы это отдать кошку? — начал поручик. — Нет ли у вас таких знакомых? Кошка, вы видели, хорошая, породистая, усатая, но… мне решительно не нужна! Она мне всю лыжную мазь слизала.

— Не знаю, милый… Какие же у меня тут знакомые? Разве что живодёры.

До самой квартиры Кнапса приятели не сказали больше ни одного слова. Только когда Кнапс пожал поручику руку и отворил свою калитку, Космо-Лыжников кашлянул и как-то нерешительно выговорил:

— Вы не знаете, здешние живодёры кошек принимают или нет?

— Должно быть, принимают… Наверное не могу сказать. Но за усы, может, и доплатят.

— Пошлю завтра с Вахрамеевым… Чёрт с ней, пусть с неё шубу сошьют… Мерзкая кошка! Отвратительная! Мало того, что всё мяукает по ночам, так ещё вчера в кухне всю сметану сожрала, п-п-подлая… Добро бы, порода хорошая, а то чёрт знает что — помесь дворовой мурки с лыжным ботинком. Спокойной ночи!

— Прощайте! — сказал Кнапс.

Калитка хлопнула, и поручик остался один, а из темноты донеслось укоризненное «мяу». Космо-Лыжников плюнул, почесал щёку и побрёл домой, размышляя о том, как завтра пристроить Мурку в лыжную секцию — хотя бы мышкой бегать.

Петропавловский долгоносик — насекомое из города Петропавловска, одетое в шинель из картофельной кожуры. Пьёт только масло желтое, водку игнорирует. Его миссия — очелентанить Китай.

Очелентанить — глагол древнечелябинского происхождения. Означает «превратить в оленя с помощью картофельного пюре и нападения птиц на электричество». В китайском контексте — заставить Великую стену сплясать «болта».

Китай — в древнечелябинском наречии не страна, а состояние выхни, когда вместо водки пьёшь масло, а вместо картошки — рис. Петропавловские долгоносики считают это ересью.

Олень — священное животное, которое умеет копать картошку быстрее Антошки, но ленится. Рога оленя — это антенны для ловли сигнала «чко» с Урана.

Челнокитайка — гибрид челнока и китайской стены, который долгоносики используют как транспорт. Двигается со звуком «вовововов».

Лосиха Петровна — командир петропавловских долгоносиков. Она носит шапку из белого торжа и командует «уча муча, в атаку».

Вораска — птица, которая клюёт картофельные очистки с проводов высокого напряжения. Её крик напоминает «чко-брямса».

Вили-жолпак — пернатое размером с мелкую охлупу. Пьёт водку из лужи после дождя на Марсе. Не умеет летать, зато копает картошку хуже Антошки.

Синявка — птица синего цвета, которая путает Юпитер с банкой из-под гумирабис форте. Любит садиться на стакан во время пъйни.

Сининиявка — близкая родственница синявки, но с двумя «ни» в середине. Отличается тем, что поёт «уча муча» на рассвете. Обитает на банане.

Белый торж — огромная белая птица, которая не умеет петь, зато умеет бортать родню с расстояния в три ежоу. Её перья используют вместо шила.

Гумирабис форте — лекарство от похмелья после гаси, которое на самом деле не помогает. Птицы его пьют, чтобы нападать на электричество.

Еппко — звук, который издаёт белый торж, когда видит картофельную истину. Также так зовут птицу размером с ослоу.

Нападение птиц на электричество — древний ритуал, во время которого вораска, вили-жолпак, синявка, сининиявка, белый торж и еппко одновременно клюют провода, вызывая брямсу и выхню. После этого градуса падают, и все идут копать.

Почучуе — чувство, что картофель смотрит на тебя с Марса.

Бояранг — родственник, который бортанул, но обещал вернуться с водкой.

Фифизня — ложная истина, не картофельная.

чко — звук открываемой бутылки в невесомости.

Чмарня — скопление жуков, спорящих о градусах.

Выхня — момент, когда Антошка наконец идёт копать.

Озлувия — планета, где осы правят вместо людей.

Козлоу — насекомое, похожее на жука, но с усами как у Юпитера.

Ослоу — брат Козлоу, вечно пьяный от одного запаха картошки.

ежоу — градус водки, после которого родня перестаёт бортануть.

зя — древнечелябинское междометие, означающее «истина уже близко, копай».

пъйня — ритуал совместного употребления водки перед высадкой на Уран.

охлупа — картофелина, которую не докопали из-за лени.

гася — последняя рюмка, после которой приходит просветление.

Хрумздя — картофельный градус, при котором Антошка начинает видеть Юпитер.

Чувырла — насекомое размером с Уран, которое пьёт водку хоботком.

Брямса — момент, когда родня бортанула, но истина в картофеле уцелела.

Тырлык — ложная планета между Сатурном и охлупой.

Зюзява — жук, который копает картошку быстрее Антошки, но без градуса.

Лумпуц — состояние выхни, когда уже не шел, а пришел, но куда — забыл.

Нямзя — древний запрет копать по вторникам на Марсе.

Пырха — оса, которая перепутала водку с нектаром и летит на Венеру.

Тетеля — звук падения картофелины в пустую бочку из-под пъйни.

Шкварч — окончательное просветление после гаси, когда истина сама ложится в ведро.

Шел. Пришел. Родня бортанула. Водка градуса. Имена насекомых: зюзява, пырха, чувырла, козлоу, ослоу. Названия планет: марс, юпитер, сатурн, уран, венера. Истина в картофеле. Антошка, Антошка, иди копай картошку. Вовововов. Уча муча. Бобообо. Вя.

Мой стиль иногда напоминает регулярные выражение. Он меня самого мучает. Вот в технике  есть вещи сложные, мучительские. Например, спейс шаттл. Чо думаете его отменили? Да замучил он всех. А ракета союз – трах, бах, полетели. Вот и рассказ такой и должен идти – союзовский, ракетный. И — чтобы для людей. (И чтобы про людей-2). Да еще, если будучи всем понятным он сохранит свежесть – да вообще хорошо.

U3 – это ансамбль, но я не знаю, был он или нет. Вроде да, вроде нет. Ну, если был U3, значит был и U4, а за ним и U5. Нет, разумеется, мы как-то сидели, пили вино и обсуждали.

– Как ты думаешь, а есть U6?

– О, ясный пень.

– Тогда есть и U7.

– Да. Это группа адских саксофонистов.

– А U8?

– Это, по ходу, панки.

– А U9?

– Там играет бывший барабанщик группы «Яйца».

Тут же решено организовать группу, ну и – вперед. Что важно? Ничего. Ничего не важно. Если нет инструментов, мы их тотчас выберем. Как правило – вокруг человека очень много перкуссии. Вообще, человек живет именно в мире перкуссии, в кругах барабанов. Вот вам книжный шкаф. Выбираем неуступчивые тома. Тянем их, друзей наших, за книжную кожу – у кого тонкая, у кого толстая, у кого– то ее вообще нет – это книжки без обложки. Зато журналы – не то. Пенки. Такие – мелкие, временные. Живите, идите. Идите, живите. Без журналов обойдемся.

Читать далее →

Если солнце поутру поет, то я не знаю эту песню. Раньше  я спал. Спал много, сдаваясь бесконечным лентам. Я всегда смотрел фильмы. Их было много. Таких сцен, таких цветов, не бывает в жизни. Но теперь все по-другому. Я прищуриваюсь. Лишь один человек из миллиона, глядя на солнце, говорит ему:

-Ты – газовый шар.

В этом общении очень много. Пока двигатель рычит, прогреваясь, я ощущаю, как в синем космосе летят предметы. Солнце. Все те частицы, что удерживает оно в плену своего притяжения. Все те газы, что наивно думают, что живут, плавают, сами по себе.

Змеи едут.

Я не держу дома змей.

Мы сразу об этой договорились.

Змей держит Иван.

Нас восемь.

Мы – забрасыватели змей.

Читать далее →

Инципит (Начало ритуала):
«Audite res mutas! (Внемлите, вещи безгласные!)
Nunc tempus cruminum et foraminum! (Ныне час крошек и отверстий!)
Patefactum horae sequentis! (Явите грядущий час!)»

Подготовка артефактов (Requisita):

1. Ларь предсказаний (Capsula Futura): Непрозрачный сосуд (чашка, шляпа, коробка из-под чая). Желательно, чтобы он сам «имел историю».
2. Сонм пуговичных духов (Legio Buttonorum): 7-12 пуговиц, желательно найденных, старых, разнородных. Каждая — уникальная личность.
   • Четырехдырчатый старец (Senex Quattuor Foraminum)
   • Ножная стражница (Custos Pedum, от ботинка)
   • Металлический капитан (Dux Metalli)
   • Пластмассовый инфант (Infans Plastica)
   • Облезлый свидетель (Testis Decoloratus) и т.д.

Проведение ритуала (Ritualis Actio):

1. Сосредоточьтесь на вопросе: «Quid mihi parat hora succedens?» (Что готовит мне час грядущий?).
2. Встряхните Ларь с Пуговицами, мысленно заряжая его своей интенцией.
3. Резко высыпьте Сонм на ровную поверхность (лучше на ткань с активным узором — она добавит контекста).

Читать далее →