Виктор Острович. Человек, которому наскучила собственная жизнь. Перечитывая Беллоу под шум ливня

Дождь шёл уже третьи сутки. Не тот уютный, кинематографичный дождь, под который хорошо пить чай, а злой, косой, всепроникающий. Я сидел на веранде, колени укрывал пледом, а на коленях лежал потрёпанный экземпляр «Хендерсона — короля дождя». Называется, выбрал тему для чтения.

В открытую дверь летели брызги, и строчки на страницах начинали плыть. Я захлопнул книгу, но буквально тут же открыл снова. Потому что внутри меня — так же, как снаружи — шёл тот же самый ливень. Только он назывался по-другому: «Хочу, хочу, хочу!».

Главный герой Сола Беллоу — пятидесятипятилетний миллионер Юджин Хендерсон. У него есть деньги, дом, ферма, дети, орден от правительства. И дикое, звериное, невыносимое чувство, что он зря дышит. Внутри него живёт голос. Не совесть, нет. Голос покрупнее. Он орёт: «Я хочу! Я хочу! Я хочу!».

Читать далее

Элтон Иван. Литературное НЛО. Здесь и сейчас

Всегда говорят: хорошо было раньше. А отмотайте еще – так и еще лучше, по временной отрицательной шкале. Проза писалась суровым  челябинским языком. Наверное, в начале всей этой Интернет-катавасии казалось: что-то образуется, что-то войдет в рамки, но литература – все же не тот тип зоологии, где высшее заменяет собой предыдущие модели существ. Вышло ли что-то из австралопитека нулевых?

Вспоминается монохромный монстр Мошкова, где в начале нулевых тёрлось, шумело, воевало, стреляло.

«Борись»! – написала подружка мошко-дислоцированной писательнице Радде.

«Мы всегда будет бороться!» — отвечала та.

За что же боролись? Догадываться легко: прошли годы. Фильм Питера Джексона появился вчера после сегодня, завтра после позавтра, и актуальность борьбы за хоббитов и орков медленно сошла на нет. Собирательная Радда шла с мечом и рубила рубимое. А мы еще тогда обсуждали: что будет завтра? Появится ли слово? Как видим, никакое слово не появилось, орки заместились попаданцами, но самое страшное – даже сейчас, в 26-м году, пространство русского языка, в средне-писательском исполнении, выработала какую-то особую форму эволюции. Ведь, собственно, искать уже нечего. И это все – еще до появления ИИ. Пожизненный Эцих без гвоздей (гвозди – слишком остро, тут все без углов, без лица).

Читать далее

Сергей Рок. Как правильно тянуть кота за хвост. Веркин. Сорока на виселице.

Современный читатель – кто он? Случайный пассажир, вышедший не на той остановке? Озаренный миссией искатель? Космонавт или геонавт? Путешественник в мире непроходимостей? В чем роль премиальной литературы?

К Веркину мы переходим без разгона. Надо, в общем-то, начинать со сторонних цитат, но разборы далеко не всегда удовлетворяют – рецензенты начинают удаляться в пересказ, что делает, например, Комраков.

При желании можно разглядеть в тексте Сороки на виселице прямую отсылку к роману Гранина: при выезде на пикник персонажи используют аппарат локального управления погодой, тот самый, который пытался создать один из героев Иду на грозу, только вот ожидаемой радости это торжество разума над природой как-то не приносит, а выглядит скорее привычной рутиной, демонстрируя старое печальное наблюдение: людям всегда всего мало, мы хотим большего, ещё большего, и ничто нашу внутреннюю, сердечную, неизвестно откуда берущуюся тоску до конца не удовлетворяет.

  Читать далее

Сергей Рок. Яблоко, которое хотело быть шаром: метафизика зависти у Юрия Олеши

В мире Олеши всё имеет форму. Но форма эта предательски двойственна. Представьте: вы говорите о себе «яблоко» — сочное, неровное, земное, с хвостиком и тенью от листа. А мир вам отвечает: нет, ты — шар. Идеальный. Гладкий. Катящийся. Математический.

Вот это несовпадение самоощущения и формы, назначенной эпохой, и есть двигатель «Зависти». Кавалеров — яблоко, которое упрямо не желает становиться шаром. Бабичев — шар, который даже не помнит, что когда-то был яблоком. А Володя Макаров, юный социалист с кулаками, — это рука, которая берёт яблоко и насильно обкатывает его в идеальную сферу.

«Яблочное чтение» как метод

Олеша принадлежит к писателям, которых нельзя «пересказать». Его текст — это не фабула о том, как инженер Бабичев создал колбасную «Зависть» (хотя и это есть), а ткань ощущений. «Яблочное чтение» значит: читать кожей, носом, языком. Внимание не к «что произошло», а к «как это пахнет, как выглядит, каково на излом».

Помните знаменитую сцену с раздавленным томатом? «Красное пятно расползалось по асфальту, похожее на растерзанное сердце». Это и есть яблочное чтение — мир не объясняется, он проживается как сок на пальцах. Олеша — единственный прозаик, который, кажется, перед тем как написать, зажмуривался и трогал вещь руками.

Читать далее

Виктор Острович. Сакральная геометрия кофе и алюминиевого скейтборда. Гаргантюа и Пантагрюэль

Дорожный трактат в стиле «Вай-фай»

Всё началось с роликов. Это важно. Сначала автор покупает ролики. Потом читает Хармса. В голове возникает щелчок, похожий на переключение тумблера в распределительном щитке реальности. Телл ми вай, спрашивает себя автор. Разве это работает? Как это работает?

Вай. Да, да, Стив Вай. Тот самый, с гитарой-ручкой и семью пальцами на каждой руке, которые видны только в момент экстаза. Если реальность — это гитарный тракт, то Хармс — это педаль фузза, которая превращает быт в абракадабру, а Стив Вай — это бесконечный фидбэк на грани срыва в космос. Но между ними есть звено.

Электросамокат.

На первый взгляд — деградация, путь ленивого футуриста. Но нет. Электросамокат — это путь к истокам. Это тот самый металлический скотч, на котором аннунаки, древние пришельцы-рудокопы, проводили свои опыты по скрещиванию вертикали и горизонтали. Когда несешься со скоростью 25 км/ч (пока не запретили, пока они не спохватились, пока аккумулятор не сел), время сжимается в гармошку. Ты одновременно везде и нигде. Ты — точка сборки шумерской мифологии и пластикового декоратива XXI века.

Читать далее

Наши Восьмые Марты, итоговый список с портретами

Вот итоги внезапного флешмоба, который был проведен нами в телеграм-канале Книгозавра. Мы попросили читателей в честь гендерного праздника назвать своих любимых писательниц и поэтесс (авторесс? авторок?) и буквально двумя-тремя словами объяснить, за что же они любимы данным конкретным читателем.
Список ниже составлен по мере поступления комментариев.


Маргарет Этвуд, ее апокалиптическая трилогия «Беззумный Аддам» — за совершенно нестандартное видение мрачного мира и — за оптимизм, которого человечество вряд ли заслуживает, но вот он есть, спасибо…

Элена Ферранте
Но не уверен, что она существует. И не уверен, что она женщина)))
За… Осознание своих корней ( хоть и странно звучит. Где я и где «Неаполитанский квартет»?)

Людмила Петрушевская —
за то, что все познаётся в сравнении… Т.е. моя жизнь совсем не жесть в сравнении с…

Джейн Остен, конечно! И Вирджиния Вульф. Обе — за литературный стиль и своеобычность.
Читать далее

Александр Зибелькланг. «Точка, атом, сквозь душу которого пролетают миллионы вольт»: анатомия распада. Георгий Иванов. Распад атома

«Распад атома» Георгия Иванова — явление в литературе русского зарубежья уникальное и скандальное. Выпущенная в Париже в 1938 году мизерным тиражом , эта «лирическая поэма в прозе» (по определению В. Ходасевича)  до сих пор сохраняет заряд взрывчатой силы. Это не просто исповедь лирического героя, потерянного в «мировом уродстве», а текст, в котором экзистенциальный кризис эпохи достигает точки абсолютного нуля, обнажая «глухонемую пустоту одиночества».
Историко-литературный контекст произведения парадоксален: «Распад атома» появился одновременно с «Тошнотой» Ж.-П. Сартра , но, в отличие от французского экзистенциализма, коренится в трагедии утраченной России. Как справедливо отмечает исследователь Г. Василькова, текст является прямым откликом на пушкинские дни 1937 года . Мотив «Пушкинской России, зачем ты нас обманула?» становится лейтмотивом: классическая гармония более недоступна и недейственна. Эмигрантская критика встретила книгу полярно. В. Набоков (Сирин) назвал ее «просто очень плохой», а В. Ходасевич язвительно предрекал перепечатку книги в советской пропаганде . Однако З. Гиппиус в докладе на «Зеленой лампе» увидела в ней нечто большее, чем эпатаж, назвав книгу, выходящую «за пределы литературы» .

Читать далее

Проводы зимы-26. Проводили!

Книгозавр благодарит всех авторов, которые приняли участие в литературном марафоне «Проводы зимы» и торжественно объявляет: зима ушла, весна наступила!
У нас в планах собрать все публикации «Проводов» в один сборник и сделать электронную книгу, которая будет размещена на специальной страничке Книгозавра для бесплатного чтения и скачивания. Мы свяжемся с каждым автором-участником, чтобы обговорить детали, а если у вас есть комментарии, предложения или уточнения, высказывайте.
Кроме канала в телеграм, публикации размещены и в новой группе в контакте (старую группу, к сожалению, невозможно вести в полном объеме по техническим причинам, но она останется, но об этом — отдельно). О группах мы еще напишем подробнее в отдельной публикации, но подписываться можете сейчас.
Желаем всем участникам яркой весны и синего неба!

Елена Черкиа — редактор портала.
Сергей Рок — главный администратор портала.

Спасибо, писатели и поэты!

Елена Колчак
Евгения Перова
Eric Nord
Тамила Синеева
Ольга Боченкова
Светлана Герш
Квинто Крыся
Елена Черкиа
Сергей Рок
Елена Коро
Владимир Николаев
Александр Уралов, Светлана Рыжкова
Бёрши ленд

———————
Наш телеграм-канал

Наша группа в контакте

Виктор Острович. «Степной волк» на берегу океана

Океан дышал медленно и равнодушно, как существо, которое пережило всех своих поклонников. Волна — пауза — волна. Я сидел на холодном песке, рядом стояла бутылка красного, уже наполовину опустевшая, и в руках — потрёпанный томик «Степного волка».

Читать Герман Гессе у океана — занятие опасное. Он и без того пишет о бездне внутри человека, а когда перед тобой ещё и реальная бездна — солёная, живая, бесконечная, — границы между внутренним и внешним начинают растворяться. Гарри Галлер больше не кажется литературным персонажем. Он становится соседом по берегу. Он сидит чуть левее, смотрит в ту же темноту и, кажется, тоже не знает, куда девать свою избыточную сознательность.

Читать далее

Проводы зимы-26. Елена Черкиа «Инга»

Настоящая Инга не услышала слов, которые говорил ей Петр в новогоднюю ночь. Когда он ехал в машине, поднывая от нетерпения, она и Вива тоже ехали, удивляясь и разглядывая темные обочины через бликующие стекла старого москвича. Сонный, как всегда, Рафик со вкусом зевал, откидывая гордый профиль и разевая рот во всю ширь (тогда москвич вилял по пустой дороге, но сразу выравнивался), а Саныч рядом сидел прямо, с такими же гордо расправленными плечами.
— Саша, — сказала Вива, смеясь и заваливаясь на Ингу в крутом повороте ползущей вверх дороги, — ты полон сюрпризов!
— Это вроде подарок, — повернувшись, объяснил Саныч, — думал, понравится. Тебе ж. Погоди, доедем.
— Мне уже нравится, — заверила женщина, и мужские плечи еще расправились.
Встали на самом верху, на небольшой смотровой площадке, там гулял ветер, теплый, и от этого слегка тревожный. Облапал людей, что вылезли из машины, запахивая второпях накинутые пальто и куртки. И притих, давая им оглядеться.
Внизу лежала черная каша лесов, сдобренная горсточками огней. У самого моря огни расползались, отмечая береговую линию, там прерывались местами, не одолев кинутые в воду мысы и оконечности гор.
Вива обхватила Ингины плечи рукой и вместе они подошли к самому краю площадки. Тут парапет был выломан, вниз тускло белели горбатые камни.
— Место для полетать, — задумчиво сказала Вива.
Читать далее