Я люблю благозвучие. Представьте себе – человека все зовут Дрюней. Конечно, хорошо, что не Хрюней. Ассоциации – это такая крупа на уме. Ты вроде бы хочешь идти по жизни и ни на чем не спотыкаться, а тут бац – нога поехала. А все мы живем внутри. Если раньше было living in a box, то это тема уже покрылась протекторами иных покрышек.

Короче!

Люди стоят на пути к шару. Ёмко? Это значит, что, управляя сознанием, можно отказаться от всего остального тела и оставить только голову, можно прекрасно существовать внутри ойкумены.

А вообще, именно он, Дрюня, в свое время меня привел в это издательство. Я, впрочем, неладное заметил уже тогда, но голова, применяя методы автоматического поиска ассоциаций, не всегда справлялась с увиденным. Редактор, вчехлившись в кресло между стеной и столом, выглядел монументально. Крышка стола был словно кресло гроба. Томики, выставленные на обозрение любого, кто мог сюда войти, создавали нужную ауру. Тут было много коней на обложках – и это были лица коней. Были кони в пиджаках, кони в пальто, и, в виду того, что все это разбавлялось всем остальным, в голове начинало моросить. Например, 10 романов писательницы Непрошилиос Елены Антоновны. Любовь, страсти. Вы можете зайти в магазины некогда дешевых товаров (теперь все товары в том магазине дорогие) и приобрести любую из этих книг, включая также и издания в твердых обложках.

Он носил на своем лице овальные глаза.

Ивановс Юрий Сеппович.

— Мы включаем вас с линейку молодых авторов, — торжественно объявил Ивановс.

Ну что ж, включили и включили. Я хотел свершений. Но я работал строго на кулинарной теме при тонком, совершенно худеющем, журнальчике, и никаких улучшений не намечалось.

Сейчас очень много женского вещества в книжном мире. Мужское уходит. Раньше были какие-то, скажем, Толстые и Достоевские, а теперь – Ручкова, Белкина, Тонкоондатрова, Полутерешкова, Бабл-Дабл Юлия-Алевтина, Смежная Яковина, серия «Они любили друг друга», Антонина Г. Боброоднажды (детектив «Следователь Муравьедов», 12 томов), Петрова (просто), Смирнова (еще проще), Щупляковская (почти так же), Онежкина (почти Онегина, немного не дотянула), Пиджакова (явно не простая, раз фамилия такая).

Ивановс полагал, что свежая, не зараженная умом и лишним словом кровь, поможет издательству найти новые берега.

Дрюня писал про Реального. Книга так и называлась «Как Реальный окончил Реальное училище».

Книга соответствовала содержанию.

—  Детские годы Реального

— Школьные годы Реального

— Как Реальный пришел к понимаю, что вокруг – много реального

— «О, это реально!» — восклицал кругом Реальный

— Реальный в Реальном Училище

— Провал экзаменов в Реальном Училище

— Пересдача экзаменов в Реальном Училище

— Первый день Реального после окончания Реального училища

 

Вот, маленький отрывок из книги.

 

Сергей шатался по улице не вперед. Его движение имело факторные отклонения вправо и влево, и, таким образом, люди могли подумать, что человек пьян. Тем не менее, пьяные люди могут отчетливо лежать, или же, сухо-направленно брести с наличием синусоидности в шаге. Но то, как шел Реальный, не влезало ни в какие рамки.

Реальный, увидев этот странный ход остановился и громко подумал:

— Эй.

Сергея словно бы торкнуло. Он остановился и офонарел физически. Оба здания, справа и слева, была страшными каменными пацанами. Каждое окно являлось глазом. Это квадратное многоглазие ужасало.

Тут кто-то стал вывешивать белье на одном из верхних этажей. Голос белья был сухо-птичий. Сергей завертел головой и тогда увидел Реального.

— Как дела? – спросил он.

— Реально, — ответил Реальный.

— У меня тоже.

— Выпьем вина?

— Да.

Они вошли в «Мой виноград мой Тузик». Вино было тут гуще крови. На розливе стояла Марковна. Размер ее груди был 77.6 по Ф. Аренгейту.

— Марковна, как ваши дела? – спросил Реальный.

— Реально, — ответила та.

Они взяли «Слезы тети Маши 76-го года». Вино отдавало зеленью. Так было положено.

— Я думаю о столбчато-безхорррейной передача данных в поэтическом столбце, — сказал Сергей, — сейчас нет, нет, даже не намечается никаких революций в слове. Я так сильно не спал ночью, что едва не умер. Жар начинался наверху (почему-то), но шел внутрь и там, распаляя сердце, пытался его поджечь.

— Да, — заметил Реальный философически.

Страшные тротуары квадратили лица без лиц. Вернее, каждая плитка – это не Вы. Если здесь держали в осаде Фрейда, это было бы менее тонически.

Часть 2

……………

Часть 3

………………

— Послушайте, Реальный, — сказал Мойшец, — мы же понимаем, что вы хотите ускользнуть путем взвинчивания темпа в поэтическом морозе.

— А нет! – закричал Реальный.  – Все эти женщины нужны мне лишь для того, чтобы куда-то себя пристроить. Когда я говорю с вами, Мойшец, вы говорите о своем в надежде, что я буду как, извините, туалет, куда летят словесные отбросы. А я хочу внимания настоящего.

— Так у всех, — ответил Мойшец и похлопал его по плечу.

*   *   *

 

Первая книга, вышедшая в том издательстве, называлась «Как не спалиться при переходе границе разума».  С моей текстовой гордыней почти никто не был солидарен, за исключением тетечки Донских, которая вдруг решила, что я именно тот мальчик, о котором она мечтала (как и многие зрелые искательницы мальчиков). Тетечка Донских издавала при нашем журнальчике любовные брошюрки. Я прятался. Мне ничего не помогало.

Но в тот день, встретив Дрюню на спортивной площадке, я вынул сигареточку и пустил дым. Мне очень грустно, когда табак не тот. А сейчас нет табака. Те спортсмены, что совмещают курение и занятия, часто однобоки в понимании момента.

-Непрошилиос, — сказал он.

— Что это значит? – спросил я.

Он полез на турник.

— Ты спортивный, — сказал я с язвой.

— Я про нее. Про Елену Антоновну? Разве ты не читал?

Я выдохнул дым. Правда, чего это я забыл, конечно же – надо читать медленно, с расстановкой, а уж какие тернии в тех десяти романах, плюс роман номер 11, это уже чистая, основательная, вычлененная, жидкая мечта. А Дрюня с этими турниками возился словно маньяк. Вроде бы надо было сказать – сволочь, но сволочь – это лошадь, и это еще надо заслужить.

 

 

 

*   *   *

 

Это происходило позже, хотя и вдруг. Одно дело – твои персонажи. А другое – когда ты сумел сроститься, и твое дыхание – особенный творческий яд, при чем, он в некоторых случаях и яд реальный – стоит подышать в лицо человеку, и с ним что-нибудь случиться.

— Всё, всё, ребята, — суетливо нервничал Ивановс Юрий Сеппович, — ничего не знаю. Пока я закрываю эту программу. У меня так много планов. Молодежное направление ничего мне не приносит. В конце концов, тренды меняются. Ребята, ребята…. Все, все…

Он чего-то шевелился. Он делал вид, что вроде бы собирается идти, но не, он некуда не собирался, он просто выпроваживал нас. И Дрюня спросил:

— Вы не будете рассматривать мою рукопись?

Он так и спросил, а я смотрел на все эти портреты на стене его – мэтры издательства, да, собственно, хоть бы и сантимэтры, и главное – тут были самые натуральные лица коней. Когда мы вышли из кабинета, нам встретился секретарь, очень пожилой, хотя еще и не до конца согнутый земным притяжением, пожилой человек, и Дрюню вдруг осенило:

— Ведь я понял! Вы не можете существовать, но вы здесь работаете. Вы – Саккеад Андреевич?

— Да, это я, — улыбнулся старик, — а вы думали, я присох.

— Но ведь вы – всего лишь вымысел.

— Но главное, что вы меня знаете, молодой человек. И, вот что.

Он вынул из нагрудного кармана блокнот, вырвал листочек и написал адрес.

— В признание за то, что вы меня узнали, даю вам этот адрес.

Вообще-то, я сам себе на уме. Субличности, альтеры, кому идут, а кому – нет. Я пробовал идти таким путем, потом мне надоело, и я понял, что шизо-истории, не смотря на мои познания в языковых вывертах, это не про меня. Маршрутка летела так, как будто ее кто-то ошпарил. Была хорошая, практически, безпробковая пора. Люблю такое. Все прочее, даже вопросы к Дрюне, я посчитал излишним. Я зависим от музла. Плеер у меня отдельно от телефона.

Знаете, как улица гонит под музыку. Гонит – в плане едет – не в плане мухомора. Хотя можно и так. Надо лишь размечтаться.

А когда мы приехали по адресу, Дрюня позвонил, и двери нам открыл самый натуральный конь.

Вскоре мы сидели за столом, пили чай, ели баранки.

— Да, натурально, ребята. Я – Конь Семёнович Огоблевич-Струевич. И мой портрет там не висит, я издавался еще в те времена, когда Саккеад Андреевич был настоящей легендой. А теперь он то ли есть, то ли нет его, но это – фигура отношений. Он все так же делает черный кофе. А вот тут – самое тонкое дело. Может ли быть кофе не черным? Вы скажете – с молоком. Но это отчасти. Но кофе может быть и других цветов.

— Но есть ли еще в продаже ваши книги?

— Есть на углу Садовой и Электрической магазин, который существует лишь с 5-ти до 6-ти. Заходите. Там все есть. Там много и других коней, включая и Петровича-За-ногу-хвать, и Коня Маевича, и Братьев Ржачных. Все это есть всегда. Вы вступили!

Мы с Дрюней думали примерно одинаково: надо поскорее отсюда выбираться. Мы улыбались и прощались. Несколько юных коников вышло помахать нам копытами. Это были дети Коня Семёновича Оглоблевича-Струевича. Я улыбался. Дрюня тоже.

Когда мы вышли, Дрюня схватил себя за нос и стоял, не двигаясь.

— Эй, — прокричали с другой стороны, — засади вина с горла.

Кричали явно не нам, но мы вошли в узкий, счастливо-не-сетевой магазин, взяли по ноль пять сухого, и – кайф был на нашей стороне – продавщица не артачась, вынула штопор и открыла обе бутылки.

— Вы что, ребята, окончили Чертятник? – осведомилась она.

— Да, — ответил Дрюня и поднял указательный палец.

— По булочке вам, от заведения, — сказала продавщица.

Это было двузначное заявление. Булки у нее были что надо. Взгляд у меня – фотоаппарат-зеркалка. Это писательское, экспозиционное.

Сейчас Дрюня пишет рассказ «Приключения в Мыльно-Рыльске». Нас пригласили в сборник «Кукуруза-4». У Дрюни есть нюх – хотя, никакого гонорара в этом сборнике нет, но можно теоретизировать относительно будущего. Если правильно задавать вопросы, можно попасть на фуршет.

Но что пишу я? Разве я знаю. Я живу, как и прежде, в плеере, а значит, мне хорошо

 

 

 

02.03.26