А вокруг совершался неспешный ритуал, знакомый обеим с самого детства, и Рите он был знаком, казалось ей, с самого рождения. Потому что был старший брат, и когда жили на старой квартире, то море находилось от их дома через улицу и пустырь за железной дорогой. Серега брал маленькую Риту с собой, усаживал на коврике охранять пацанские вещички, потом они приходили, мокрые и дрожащие после беспрерывного ныряния, притаскивали сетки из хамсароса, раздутые от черных глянцевых раковин. Отдохнув и согревшись, занимались тем же, чем сейчас занимаются эти, совсем уже взрослые парни. Подновляли очаг, сложенный из обломков известняка, складывали внутри каменного квадрата наломанный плавник — деревяшки, выбеленные морем и солнцем, как старые кости, поверх сыпали тонкие сухие веточки, и чиркая спичкой, поджигали скомканную газетку, суя полыхающие полоски в веточный шалашик. И так же, как теперь, кто-то уходил в траву или к неказистым кустишкам дерезы, шарил там, вытаскивая припрятанный железный лист. Закопченный, местами прогоревший до дыр, никому ни на что не нужный вне этого места, а потому — один и тот же из года в год.

После, когда еда завершалась, лист прятали снова. Совали в высокую траву или под стволики кустарника, не сомневаясь, что в другой раз он там и будет.
— Вот! — сказал гордый Славик, показывая точно такой же лист, весь в черных пятнах, с прогоревшим краем, — почти там, где в том году лежал, помнишь, Санек?
— Угу… — Саша сидел на корточках у очага, выстраивая над обломками плавника ажурный шалашик из тонких веточек.
Положив лист рядом, Славик убежал снова, но недалеко, нагнулся, качнув увесистый каменный квадр с обгрызанным краем, подняв, перетащил его поближе к костру. И выпрямляясь, сунул в рот палец, с важным видом поднял его, мокрый, подставляя легкому ветерку.
— Сюда, — перевалил камень в нужное место, — чтоб дым в глаза не лез, — объяснил, — щас еще найду.
— Сеньор Робинзон, — сдавленным шепотом прокомментировала Алька.
И с кряхтением поднялась, по пути хватаясь за собственные колени, поясницу, за Ритино плечо и ее пушистую голову:
— Мы жрать вообще будем сегодня или как? У меня, между прочим, молодой организм. Растущий. Гад такой.
— Картошка! — вспомнила вдруг Рита, — из деревни. Картошка!
Рот наполнился слюной, картошка в ее воображении уже испеклась, развалилась на кусочки, пачкая пальцы черной сажей, и так вкусно распахлась, посыпаемая выпрошенной у рыбака солью…
— Рано, — Саша нагнулся, дуя на пламя и заодно помахивая на него куском газеты, — это уже когда угли. А вы тащите мидии, вон, в сумку насыпьте.
Алька подняла с песка матерчатую линялую сумку, кивнула Рите. У воды они присели на корточки, с усилием ворочая сетку, набитую ракушками. Те перекатывались, шурша, как фасоль под струей воды в кухонной мойке. Рита подумала об этом внезапно и обрадовалась, вдруг поняв, почему, когда зимой она моет фасоль для супа, ей сразу же вспоминается лето.
— Мои нохти, — страдала Алька, погружая пальцы в горловину сетки и таща оттуда неудобную горсть ракушек с острыми сомкнутыми краями, — мой миникьюр! Я его ращу-ращу…
— Поливаю-поливаю, — Рита тоже сунула руку в мешок, стараясь захватить как можно больше ракушек и ссыпала их в сумку, — ну давай я, а то правда, сломаешь ведь.
— Та, — Алька рассмотрела ногти и продолжила занятие, — они все покоцаные, новые вырастут, — смотри, я окорябалась. А даже не заметила.
На указательном пальце наливалась алой кровью ссадина.
— Потому что в воде. Помнишь, как я ногу рассадила? На камнях.
— Ты вообще герой. Помнишь, как пузом проехалась по ракушкам?
Рита фыркнула. Ужасная была история. Поплыла она далеко, держа курс на гряду камней, что высовывали из воды плоские верхушки. А был сильный ветер и волны свободно гуляли, перекатываясь через камни. Которые, как оказалось, сплошь покрыты щетинкой из крошечных мидиек с острейшими краями. Рита еле вскарабкалась, царапая ладони и пальцы, и уже выбирала, куда бы побережнее поставить ноги, но тут подкралась волна, ахнула, сбивая с ног и роняя ее на колени. За ней еще одна и еще. Раз пять повозило Риту по острому ковру из ракушек, и когда она приплыла обратно, то какой-то малыш заревел, тараща глаза на окровавленный живот и колени. Мелкие, но злые царапины украсили Рите весь фасад, за исключением лица — голову она задирала, боясь захлебнуться. Пришлось ей все три дня отдыха красоваться расписным животом и локтями, и хорошо, думала сейчас пятнадцатилетняя Рита, что мне тогда было всего одиннадцать, а то впору повеситься от собственной красоты. А так только злилась на Серегины нещадные подколочки.
Болтая, они унесли полную сумку ракушек к очагу и, поставив, уселись на камни, сдвигая в сторону голые ноги, которые опалял неровный от ветерка жар.
— Та-а-к, — нехорошим голосом предупредила Алька, вздымая руку, когда Славик, подцепив горсть ракушек, собрался выложить из на железный лист, — а кто чего забыл? А? А сырую съесть?
Славик рассмеялся, Саша хмыкнул, два девичьих лица повернулись к нему, демонстрируя ожидание.
— Сыпь, — сказал Саша Славику.
— Вон ту давай, — показал на сумку, откуда высыпались на песок ракушки, — большую.
Алька с готовностью бросила ему мидию. Саша поймал, ухватил удобнее и ножом вскрыл створки. Разложил их, как обложки маленькой книжечки, обводя зрителей торжественным взглядом. И поднося к лицу, прихватил зубами коричневый край зыбко трясущейся светлой плоти, вытянул губы и, со свистом и хлюпаньем, втянул в себя содержимое раковины. Отбросил створки в сторону и, похлопав себя по плоскому животу, поклонился, шаркая ногой в выгоревшем почти до белого пуху.
Славик ссыпал ракушки на противень, освобождая ладони, захлопал, выкрикивая ‘браво’.
— Фу-у-у! — закричала Алька, — фу, гадость какая! А еще слопаешь?
— Не, — Саша присел, выискивая в песке удобную веточку, обломил с нее мелочь и стал тыкать в ракушки, распределяя их ровным слоем. Те шипели, роняя на горячее железо капли, вода стекала с листа в костер и тот шипел тоже.
— Подумаешь, — Славик повертел в руках другую ракушку, — я тоже могу, сейчас мне будете хлопать. Санек, нож дай.
— Я, — сказала Рита, — я без ножа могу. Показать?
— Ну-ка? — Славик протянул ей ракушку.
Рита приняла раковину, повертела, берясь удобнее. Прикусывая губу, сильно нажала пальцами на створки и чуть провернула их, сдвигая и волнуясь — ракушка была большая, запирающий мускул крепко держал закрытый изнутри домик. Но все получилось, створки скрипнули, слабея, и под нажимом раскрылись.
— И в рот! — подначил ее Саша со своей улыбкой-ухмылочкой.
Рита нахмурилась, но не отступать же. Приоткрыла губы, подцепляя зубами мясной краешек, оторвала и, почти зажмуриваясь, прожевала. Под Алькины восхищенные восклицания проглотила и зубами собрала с ракушки остатки. Оказалось, даже вкусно. Хотя не сравнить с жареными на костре.
— Компотику? — хлопотала над ней Алька, — помидорку, может? Ты садись давай.
Рите стало смешно. Алька, наверное, думает, она хлопнется в обморок. Но фляжку взяла, отпивая глоток густого кислого компота.
Они снова уселись на камни и стали ждать, глядя, как Славик колдует над противнем, шевеля ракушки. Те высохли, и теперь медленно раскрывали створки, выпуская изнутри сок или морскую воду, или смесь того и другого. Раскаленное железо шипело, капли снова и снова срывались в костер, с края листа текла временами тонкая струйка, добавляя шипения.
И вот веточка, сунувшись между створок, подцепила первую готовую раковину. Мякоть в ней свернулась ярким желтым комочком, украшенным коричневой каемкой. Славик бережно положил ракушку на старое полотенце, расстеленное между девочками. И отвернулся, цепляя следующую.
— Ну? Приятного аппетита!
Рита тронула раковину пальцем. Подождала с полминуты и взяла ее, уже остывающую. Сунула в рот желтый комочек, сперва оторвав пучок жесткого биссуса, похожего на туго сложенные ниточки темных водорослей. И закрыв от удовольствия глаза, съела. Первая в этом году мидия. На костре, на противне, без соли, и никаких там казанков с пловом, который все называют ‘пилав’ и обязательно угощают приехавших из других мест гостей, смеясь над тем, как некоторые пытаются грызть и сами раковины — ведь истинный керченский пилав подается именно в ракушках, куда наталкивают рассыпчатый рис вперемешку с комочками желтого мяса.
Такие маленькие комочки. Но мидий много: больших, отличных, вкусных. И как всегда удивляясь, через полчаса неспешного и сосредоточенного поедания, Рита поняла — наелась. Прям вот, до полного живота.
— Помидорку, — напомнила Алька, которая трудилась рядом, нагибаясь и вытягивая к полотенцу длинную руку, вздыхая с упреком, если Славик вытаскивал с листа ракушки медленнее, чем они их подъедали.
Но Рита покачала головой. Не надо никаких помидорок, и огурчиков, и даже соли и хлеба не надо, если есть такая вот вкуснота. О которой она мечтала зимой, каждую зиму. Так и видела это вот — посиделки рядом с почти невидимым пламенем костра, шипение влаги на раскаленном железе, упругий комочек на языке, с таким нежным и неописуемым вкусом. На что похоже, спрашивал ее в письме знакомый мальчишка, с которым она внезапно затеяла переписку длиной в год. И она долго сидела над тетрадным листком в клеточку, раздумывая, а потом сдалась. Сам поймешь, так написала, а я не могу сказать. Ни на что не похоже, ну, на ракушки похоже, которые — мидии.
— Мама еще с луком жарит, — Славик, наконец, уселся, набросав на противень десятую партию ракушек. Брал с полотенца готовые и ел, так же неспешно, совершая одни и те же движения. Раскрыть, оторвать пучок биссуса, закинуть мясо в рот. Бросить скорлупки в растущую поодаль кучу. Взять следующую.
— Много лука, а ракушки сперва в кастрюле большой на газ, чтоб открылись. Потом все почистить, помыть. И на сковородку. Очень вкусно. Укропа еще сверху, когда в тарелке уже.
— Конечно, — Алька, уже наевшись, нагибалась, высматривая себе ракушку побольше и поинтереснее, — ты ж можешь домой припереть мешок целый. А мы нежные, у нас руки оторвутся. Ритке вон тоже хорошо, у нее брат притаскивает. Но мы тогда делаем плов, да, Ритк?
— Пилав, — поправил Славик, привставая и шевеля шипящие раковины.
— Плов, — не уступила Алька, — пилав — это когда с ракушками. В скорлупу суют. А мы чисто-просто с рисом перемешиваем, ну там тоже лучку зажарить отдельно, тоже с ним перемешать. Вкуснота!
— С сыром еще вкусно, — продолжил Славик, снова усаживаясь, скрестив по-турецки ноги и взглядывая на Риту. Улыбнулся ей.
У Риты мидия застряла в горле и пришлось глотнуть еще раз.
— Потереть сыр на терке и когда мясо жарится, посыпать. Чтоб поплавился.
— Ну… — неопределенно сказала Алька, но тут же просияла, поднимая тонкий палец, — в маринаде еще! Дядь Коля делал, и все орал ‘мировой закусон’!
Рита поморщилась и засмеялась — Славик поморщился тоже, одновременно с ней. Сказала, протестуя:
— Да ну. Я пробовала, кисло и непонятно, что ешь. На костре лучше.
Но Алька победительно уставилась на Славика, мол, что, нечем крыть?
— Пельмени, — нашелся тот, и засмеялся, прикрываясь рукой, когда обе закричали возмущенно, доказывая, какая это совсем ерунда, переводить мидии на пельмени.
— Картофан, — сверху подал голос Саша. Он ел стоя, равномерно нагибаясь за каждой ракушкой почти над головой сидящей на камушке Альки.
Та заморгала, видимо, пытаясь сообразить, как из картофана делается блюдо с мидиями, но просветлела, вспомнив о дармовой картошке.
А Саша уже сбегал к рюкзаку, принес его, высыпая розовые шарики. Вместе со Славиком они, сидя на корточках и сдвинув лист, закопали картошечки в белесую золу, на которую капали ракушки, оставляя на светлом темные пятнышки.
— А я уже, как слон, — огорчилась Алька, похлопав себя по животу, — но ничего, пока спечется, оно уже переварится. Я надеюсь. Рит? Положь ракушку. Нам еще картошку трескать.
Рита поспешно проглотила очередную порцию. С Альки станется, она от излишней заботы изо рта выдерет, чтоб Рита потом не отказалась продолжить банкет. Пусть не волнуется, пару картошин она осилит, это ведь на костре.
И наступило расслабленное молчание. Славик сидел почти у самого очага, шевеля веточкой последние ракушки на противне. Саша притащил поближе покрывало и улегся, накрыв лицо той самой соломенной шляпой, от чего Рита почувствовала тайное облегчение, хоть не нужно думать, смотреть в его сторону или нет, а то он подумает еще — чего она смотрит, может быть, не просто так.
Алька вертела в пальцах пустую створку. Разглядывала жемчужно-сизую внутренность, поворачивала наружной стороной, подставляя желтому, уже не жаркому солнцу атласно-вороненую выпуклость.
— А чистые какие! Даже не заросли почти ничем. А то ж бывает, такие бородатые, все пальцы обдерешь, пока соскоблишь с них траву и эти вот, беленькие.
— Морские желуди, — подсказал Славик, — балянусы. И вовсе не надо пальцы обдирать. Есть способ.
— Н-да? — Алька смерила его недоверчивым взглядом, который говорил, ну кто ж это у нас такой умник, все знает и умеет…
Но Славик остался безмятежным.
— Ага. Рита, наверное, знает. Знаешь, Рит?
Та помолчала. Мимо них поодаль, по самой кромке воды, прошли три раздетых мужчины, один нес впереди себя алый, как помидор, огромный живот, вытирал пухлой рукой лоб под завязанным уголками носового платка.
— Нужно сетку взять за края… Так?
Славик кивнул, как добрый учитель на уроке.
— И потаскать по песку. В воде. Ну, вдвоем, если сетка большая. Ракушки получается, сами об себя чистятся. И полощутся.
— Так просто? — Алька забыла о своем противостоянии, переполнившись возмущенным восхищением, — ну дядь Коля, ну козелище! А притащил тогда сто кило бородатых, мы с сеструхой весь вечер с ними колупались. Так, я не поняла, а что там у нас с картошкой?
— Готова! — Славик принялся выкатывать на прибитую сухую траву черные дымящиеся шарики.
Алька уже вскочила, вытащила коробок с солью и уселась на корточки, тыкая пальцем в картохи, шипя от горячего и размахивая испачканным пальцем в вечернем воздухе.
И дальше все было снова прекрасно, точно так, как виделось Рите еще в заброшенной деревне. Черными руками они ели разломанные картошинки, посыпая светлое нутро грубой солью, кусали от последних ломтей заветренного подчерствевшего хлеба, заедая тонкими дольками помидора, который Алька, так и быть, разделила на всех. Смеялись лицам друг друга — щеки, перемазанные сажей, почерневшие губы и подбородки.
Потом еще немного повалялись, улегшись вчетвером на покрывале и на этот раз Рита лежала рядом со Славиком, а он лежал с краю, следя за угасающим костром. Трепались, рассказывая анекдоты и всякие случаи. Лениво смеялись и замолкали, чтоб дальше лежать просто так, наслаждаясь сытостью после дивной летней еды, и тем, что жара ушла, оставив взамен мягкое предвечерье, да почти уже вечер. И солнце, совсем красное, медленно, но верно, усаживалось за кроны деревьев лоха, скрывающие сверкание Черного моря.
Пора, думала Рита, ощущая почти электрическое покалывание в локте, которого временами касалась рука Славика, уже пора, но как можно встать, заговорить, разрушив это тонкое мягкое волшебство, в котором — дремлющий воздух, отдыхающий от дневного зноя, потяжелевшие зеркала воды двух морей, и целый день в нем, в этом волшебстве, как в мешке с подарками, и вдруг, если встать, начать двигаться, то мешок порвется, и все потеряется в теплом песке, уползет в заросли сизой травы, спрячется в ветках дикого лоха… Вот бы остаться. Замереть, застыть навсегда, тут вот, в этом идеальном месте. В кусочке идеального времени.
Она не думала об этом точными выверенными словами, облекая в них желание, но прекрасно понимала сама, чего именно хочет, и хотела этого изо всех сил, таких же медленных, ленивых и созерцательных сил, чья мощь, о чем она не подозревала в свои пятнадцать, была именно в чистоте, в безоглядности. В стремлении остановить именно этот момент жизни, не проговаривая этого стремления словами, но и не распыляясь, не дополняя его какими-то оговорками. И ведь никакого опыта, с точки зрения зрелости и взрослости, не было в обычной керченской девочке, не пережившей к наступлению юности никаких особенных трагедий, что заставляют стремительно взрослеть, осознавать краткость и зыбкость счастливых мгновений. Но именно счастье не просто ощутила и запомнила она, но и — осознала его ценность всем существом своим, превращая в желание, в такое вот — что мы называем заветным.
А мысленные слова пришли к ней потом, в этот же вечер, чуть позже.

Полный текст романа
https://samlib.ru/b/blondi/ostrowsolnca.shtml