Я тут решил приобщиться к прекрасному. Ну как решил — сел с кофе, сигарету скрутил, включил «Сегодня Ночью», ту самую песню про кофе и сигареты. Думаю, ща будет джармушевский дзен. Том Уэйтс там пепел стряхивает, Игги Поп умное лицо делает. Красота.
    И вот я читаю «По направлению к Свану». Марсель Пруст, 1913 год, Франция, модернизм, поток сознания, все дела.
      Первые пятьдесят страниц чувак просто не может уснуть. Пятьдесят. Он переворачивается, вспоминает маму, смотрит на стенку. Я думал, книга зависла. Такой тормоз даже у Джармуша не снимал.
И тут меня осенило про медведей.

Слушай. Медведь зимой в берлоге. Он же не просто спит — он читает. Во сне. Если бы медведи умели читать, они читали бы Пруста. Потому что там нет событий. Там есть обои, вкус печенья, запах цветов. Я нюхал эти цветы боярышника и даже шиповника вместе с рассказчиком, пока читал. Буквально. Пруст так прописывает ботанику — сирень, васильки, маки, яблони со стороны Мезеглиза — что ты сам начинаешь чувствовать эту херню носом. И при этом никуда не идешь. Сидишь на диване, а у тебя в башке цветёт Комбре.

Короче, я залип, но не в плохом смысле. Текст начал плыть. Предложения — по полстраницы каждое, с оборотами, сравнениями, аллюзиями на Джотто и Карпаччо. Пруст тебе не просто историю рассказывает — он тебе комментарии к ней притаскивает прямо в текст. Рёскин, Бодлер, Боттичелли. Ты либо шаришь за европейское искусство конца XIX века, либо гуглишь каждые пять минут. Я гуглил.

И тут я вышел в магазин.

Кофе кончился. Стою в очереди, смотрю в телефон, перечитываю абзац про Одетту. Домашняя сцена. Говорю своей:

— Родная, ты читала «Свана»?

Она даже не повернулась.

— Это Марсель Пруст, — говорит. — Сван — это главный герой. Ты бы хоть название запомнил.

Я молчу. Она добавляет:

— Как думаешь, я похожа на Одетту?

Я смотрю на неё. Вспоминаю портрет Одетты из книги: кожа чересчур тонкая, скулы высокие, глаза огромные и тяжёлые, в профиль слишком резкий. Пруст пишет, что она «не в его вкусе» при первой встрече. А потом Сван сравнивает её с «Весной» Боттичелли. И всё — поплыл. Ревность, мазохизм, крупные суммы денег, бриллиантовое колье, анонимные письма про любовников. Он знает, что она ограниченная, порочная, с дурным вкусом. И всё равно говорит: «Тело одной только Одетты могло радовать и мучить».

Я говорю:

— Ты на неё похожа тем, что я тоже готов терпеть херню.

Она дергает меня за ухо. Не больно. Так, для порядка.

— Иди читай дальше, — говорит. — И не путай Свана с Прустом.

А я иду и думаю: вот в чём сила этой книги. Пруст — он как тот чувак, который разобрал любовь на винтики. Он тебе покажет не «и жили они долго и счастливо», а как человек сам себя загоняет в клетку, потому что ему так спокойнее. Сван женится на Одетте не от любви — от истощения. Ему легче обладать предметом своей боли, чем жить без контроля.

И вот лежу я ночью. Сигарета тлеет в пепельнице. Книга на груди. Кошка спит на ногах.

Пруст очень помогает уснуть. И читать во сне. Потому что он не про сюжет — он про состояние. Ты закрываешь глаза, а перед тобой всё равно плывут эти соборы, шпалеры, боярышник с шиповником и бабушкин комод. Твой собственный Комбре. И ты такой: «А, вот оно что. Это не книга. Это берлога. Читай дальше, медведь. Весна ещё не скоро».

Да, Сван там есть. Где-то в середине. Но какая разница. Медведи его всё равно не запомнят.

А если и запомнят — то только то, как он мучился из-за бабы с тяжёлыми глазами. А это любой медведь поймёт.