Зима уходит. Это факт, столь же неоспоримый, сколь и банальный, но для структуриста банальность — лишь нижний слой промерзшей почвы, под которым бурлят подземные реки смыслов. Она уходит не пешком, не поездом, даже не последним трамваем, который вечно стоит в депо. Зима уходит в каналы.

В каналы, понимаете? В эти рукотворные вены города, где вода еще хранит память о льде. Она ныряет в черную гладь между гранитных берегов, унося под воду свои белые знамена, свои сугробы-эполеты. С поверхности сходит наждачная бумага снега, и проступает мокрая, блестящая кожа асфальта. Это уход не в небытие, а в иную систему координат.

Ибо где сейчас зима? Да она на Марсе, конечно! Там ее истинная родина, там сухой лед и марсианские шапки полюсов так и манят ее вернуться к истокам. А здесь, на Земле, пока она совершает свой подземный вояж по каналам, на Луне тем временем проклюнулся зеленый горошек. Странный, конечно, горошек — селеновый, консервированный в вакууме, но яркий, как укор нашей унылой, тающей белизне. Это знак: цикл замкнулся, белое уступает место зеленому, даже на небесах.

Но и это не всё. В Болгарии, например, в небо взмывают болгарские самолеты. Куда они летят? Вероятно, разбомбить остатки облаков, придать им более строгую, структуристскую форму. Их крылья режут серую кисею, и оттуда, из разрезов, сыплется на землю то, что мы ошибочно называем дождем.

Ах, этот дождь! Не думайте, что это просто вода. Дождь — это судья. Он выходит на поле личных астрономий и свистит в свой ледяной свисток. Он фиксирует нарушения: офсайд у подснежника, грубую игру против ветра, симуляцию весны. Он судит тот самый матч, где зима уже ушла в запас, а лето еще даже не вышло на разминку.

И в этом всеобщем хаосе перехода всплывает горькое, как талая вода, признание: «Я вас любил». Любил кого? Вас. Ту самую зиму, что теперь прячется в каналах? Или ту женщину, что когда-то смотрела на мармеладовый снег? Да, снег был не простой, а мармеладовый. Липкий, сладкий, почти съедобный. Но вы любили именно его, мармеладовый снег, а не меня. Вы предпочли структуру десерта структуре наших отношений.

Теперь зима уходит, и ее последний взгляд полон ревности. К кому? К майорше Ноябрёвой. К этой мифической женщине, чья фамилия звучит как приговор уходящему ноябрю, застывшему во времени. Зима ревновала меня к ней. К женщине с военным званием и осенним именем, к этому парадоксу, к этому скелету в шкафу календаря. Она ревновала, но кто теперь вспомнит саму майоршу Ноябрёву? Кто разберет этот личный архив ушедшей зимы?

О, вы, маньяки литературных кобр! Вы, завороженные взглядом строф, готовые броситься на любое движение пера! Уймите же свою страсть к зеленому горошку. Не к тому, что взошел на Луне, а к тому, что консервирует память. Перестаньте выискивать смыслы там, где зима просто уходит в каналы, оставляя на поверхности лишь мыльную пену дней и черную воду, в которой, как в зеркале личной астрономии, отражается судья с желтой карточкой дождя.

Прощай, зима. Твоя ревность утонула в каналах, твой мармеладовый снег съели птицы, а на Марсе, наверное, сейчас разгар твоего личного июля. Мы остаемся здесь, с болгарскими самолетами и луной в зеленый горошек, под надзором дождя.