РЕЦЕНЗИИ НА КНИГИ * ВСЕ О ЛИТЕРАТУРЕ * ЧТО ПОЧИТАТЬ? * КЛАССИЧЕСКАЯ И СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА * ОБЗОРЫ И НОВИНКИ

Валерий Смирнов. Крошка Цахес Бабель. 21

Одесса, памятник «Антилопе Гну»

В сложившейся ситуации родной язык города-планеты, нашей Одессы-мамы, стал последним рубежом обороны Города-Героя от инопланетного нашествия, мечтающего превратить Одессу в пригород Большой Булдынки. За всю историю человечества, ему лишь однажды удалось воздвигнуть Вавилонскую башню. Ее всем миром дружно строили итальянцы и швейцарцы, русские и поляки, украинцы и евреи, немцы и французы, турки и болгары, греки и албанцы, азербайджанцы и армяне – несть им числа. И имя той поныне стоящей башни – Одесский язык. Как завещано предками, представители титульной одесской нации будут защищать ее до последнего вздоха, ибо функции белого флага у них выполняет неизвестный в сухопутных краях стяг «Погибаю, но не сдаюсь».

Одесский язык породила невиданная до той поры Россией степень свободы не верноподданных, но граждан, настоящих европейцев, живших в Городе, окруженном частоколом крепостнической империи. Совершенно не напрасно, загремевшая в застенки КГБ за свои убеждения и отмотавшая срок, поэт и писатель Ирина Ратушинская еще в прошлом веке говорила о неизбежном поражении всех режимов и правительств, пытающихся бороться «с этими «одесскими штучками». Кто до сих пор не понял, что это процесс не то, чтобы бесконечный, но как минимум – до конца света, тот пускай ест побольше фосфору». И пусть у очередного непонятливого светящаяся от переизбытка употребленного фосфора хамура станет еще страшнее, чем даже у собаки Баскервилей с ее тоже флуоресцентным сурлом, он нас все равно ничем не удивит.

Ирина Ратушинская

Почти молчу за то, что, благодаря одесскому языку, у одесситов донельзя своеобразный образ мышления. Во время кризиса телеканал «Айситиви» сообщает: «Президент провел урок голодомора в школе». Когда не было кризисов, в школах проводили уроки мужества, а сейчас прямо-таки «75-летию голодомора – достойную встречу!». И если Ющенко только спит и видит одесситов, разговаривающих на его родном языке, даю так называемому гаранту весьма дельный, проверенный самим временем совет. Пусть издаст Указ, запрещающий украинский язык в Одессе. Будьте уверены, одесситы, чей дух противоречия рождается за минуту до них самих, завтра же перейдут на украинский. Ведь именно в нашем Городе, несмотря на старания валуевских дебилов и в пику им, создавался первый словарь украинского языка.

Написал все это исключительно по меркантильным соображениям: сильно рассчитываю, что сам пан президент Ющенко наградит меня Шевченковской премией, а городской голова Одессы Гурвиц, состоящий в одной партии с фармазоном Ющенко и орденоносцем бабой Параской, подарит мне шмат земли размером больше жябячего скока на побережье и назовет моим именем бульвар за одесскоязычной Долинкой имени народного артиста Украины и заслуженного артиста России Жванецкого.

Так что не удивляйтесь за поныне таки да хорошо живой одесский язык. Было бы удивительно, если бы в Одессе, этом вечном государстве в государстве, не появился бы свой собственный язык. Да только ли язык? Найдите аналог: киевский анекдот, вологодский юмор, карагандинская присказка, секреты тамбовской кухни, ленинградские штучки, чистокровный бакинец, ростовские песни, типичный владимирец, тверская литература, главный герой иркутских анекдотов, как говорят в Нижнем Новгороде, новосибирская школа живописи, минский фольклор, воронежская поговорка, днепропетровский колорит, ашхабадский характер, кишиневский менталитет, лицо тбилисской национальности…

И если кто-то полагает, что «одессит – это национальность» не более чем шутка со столетним рабочим стажем, то  получите вывод человека, побывавшего в Городе в 2008 году: «Все одесситы, с которыми мы общались, от школьников до профессоров, уверены, что одессит – это национальность», – пишет Карин Вартер, руководитель центра «Европеум».

Так что родной язык одесситов не ушел в небытие, как и литература великого Города, несмотря на старания зодчих образа Крошки Цахеса Бабеля. Современная литература Столицы Мира создается на всех континентах. Я едва успеваю читать насыщенную якобы давно сгинувшим одесским языком прозу; недавно вместе с пронзительно-ностальгическим романом «Двенадцать писем другу» открыл для себя писателя Виктора Бердника. Оказывается, мы ходили по одним улицам, употребляли одинаковые смачные одессизмы, имели общих знакомых, но ни разу не пересеклись.

Одесский язык живет и в произведениях американца Александра Борисова, сына врага народа, выселенного из Одессы в Норильск. Когда читаешь его рассказ «Париж стоит мессы» или «Гюир» Михаила Салиты, лишний раз убеждаешься, что одесская память неистребима.

МИХАИЛ САЛИТА (Одесса, США) - биография, стихи, проза, публицистика

Михаил Салита

Многие современные одесские литераторы по нескольким причинам сознательно уходят от использования родного языка. А это им все равно не удается. Давно эмигрировавший в Америку Люсьен Дульфан теперь пишет не только картины, но и прозу. И вот что он поведал в интервью «Пером и кистью»: «Я думаю, что пора уже вернуться к нормальному языку – Бунина, Катаева… Хватит этих жаргонных одессизмов». Еще пара предложений и Дульфан выдает: «…не сотрудничал ни с советской мелихой, ни с немцами». Насчет Катаева, с его вошами-аберкосами-фатерами, скромно промолчу. Вот вам и язык Бунина – «мелиха». В русском языке не найдется синонима этому слову, не просто означающему – власть, система, государство, но и одновременно вызывающего чувство брезгливости, презрения и ощущения собственной беспомощности перед машиной, которая считает тебя не более чем одним из миллионов принадлежащих ей винтиков.

По поводу отказа от жаргонизмов задумывается не только Дульфан, но и, на мой взгляд, лучший современный писатель Одессы Александр Дорошенко, сохранивший верность Городу. На великолепном русском литературном языке он недавно говорил по телевидению о необходимости сохранения российской культуры речи. Но стоило только профессору Дорошенко поведать о том, что его приятель занят чтением не серьезных книг, а дамских романов, то Саша слегка возбужденно стал выдавать: «Парень, ты приплыл. Ничего, кроме этого повидла, ты читать уже не будешь». Как издавна говорят в Одессе, капец, приплыли, всю ночь гребли, а лодку отвязать забыли. Мог бы и вместо «повидла» сказать «мазута», в одесском языке это синонимы. Да, одессита вытравить из себя невозможно. «Хорошмок», – говорит мне помешанная на русской культуре автор многочисленных телевизионных культурологических программ Наталья Смирнова, попутно одергивая внучку: «Что ты мне фальцманируешь?».

Александр Дорошенко. Кольцо Одессы. Очерки. Одесса: «Optimum», - 2004. - 220 с., ISBN 966-8072-84-7

Писатель и корреспондент «Нового Русского Слова» Дима Ярмолинец выдал новый роман. «Свинцовый дирижабль «Иерихон 86-89», этакое время напрасных одесских ожиданий времен перестройки, с легко узнаваемыми прообразами литературных героев. А потому Дима запросто употребляет слова и фразеологизмы их родного языка: «прошмандовки», «трендель», «порви очко на фашистский знак», «поц», «сходняк» и даже «ебаный самопальщик», то бишь «гнусный производитель подделок».

Очередной рассказ Михаила Эненштейна, написанный в Германии называется «Супник» отнюдь не в русскоязычном значении. Я себе думаю, или он честно не признавался: «Я родился, вырос, учился и работал на Молдаванке, в старых домах, в одесских двориках, где складывалось своеобразное человеческое отношение, быт и язык старой Одессы».

Некогда блиставший на одесском небосклоне в числе звезд не последней величины и давно забытый в Городе писатель и журналист Владик Кигель издал книгу «Вест-Голливудские хроники», словно вернувшую меня в коммунальное детство: «4 выключателя в коридоре, 4 куска мыла в общей, с вечно разбитыми стеклами ванной, 4 «досточки» на гвоздиках в туалете…». Очередная книга Бориса Рубенчика, чьими произведениями я еще зачитывался в молодости, пока ждет своей очереди. Равно как и новые книги Григория Фукса «Чужие годы» и «Корона для звездочета».

Написанный более четверти века назад учителем русского языка и литературы Ефимом Ярошевским «Провинциальный роман-с», по словам критики «вызвал неподдельный интерес в кругах не только одесской, но и российской интеллигенции» уже в наши дни. Получите в исполнении Ярошевского язык одесской фрондирующей интеллигенции тридцатилетней давности: «себя имеет», «ингермончик», «буц», «зафигачат», «семитать», «шизаюсь», «поц», «вус посмотреть», «слиняю», «амбал», «без звезды в голове», «аристокроц», «байда», «сугроб встречает у ворот мадамской свежей ягодицей». «Бенемунис, Аркаша, ты меня обижаешь…эти ребята меня не харят», – держит речь в романе Ярошевского тот самый Дульфан, что ныне с «мелихой» на устах призывает отказаться от использования одессизмов в литературных произведениях.

В том, что одесский язык давно сгинул, можно убедиться лишний раз, прочитав выпущенную в 2006 году одесским издательством «Оптимум» книгу ныне канадского пенсионера Михаила Чабана: «ихние», «я дико извиняюсь», «кругом-бегом», «инвалид пятой графы», «тетя Мотя-обормотя», «Мишка режет кабана», «оторви да выбрось», «Дыня-церабкоп», «мазу тянуть» и даже «бой-баба» в одесском смысле слова, но не по отношению к литературным героиням Эллочке Тухес или Жанночке Лушпайкиной. А Циля-бомбовоз это вам не Сева-белбес.

Ну, кто кроме одессита сумеет понять автора целиком и полностью? Ведь, к примеру, «лушпайка» – кожура, а «белбес» – это вовсе не искаженное русское слово «балбес», а одессифицированное турецкое слово, означающее «высокий, физически крепкий и неуклюжий человек».  Помню, как в первом классе мы не без веских оснований дразнили Вовку Гинжула «Белбас-келбас». «Келбас» – так коренные одесситы по сию пору называют исключительно сырокопченую колбасу, в отличие от «мокрой колбасы» (в русском языке – вареной; за легендарную трамвайную колбасу нет речи). А что была та колбаса неповоротливому амбалу Гинжулу, который в семилетнем возрасте шантажировал бабушку после завтрака: «Давай сюда еще банку сметаны, а то  школу проказеню»? Так, пара пустяков во время каждой перемены.

Как бы между прочим, автор книги, со всеми этими «один с кирпичом, а двое с носилками» и прочими «бейсментами», Михаил Чабан – доктор наук. На обороте титула помещено предупреждение на английском языке, а затем: «Что в одесском переводе на русский язык означает: все авторские права принадлежат…если кто попытается стырить, то согласно международному авторскому праву…глаз на жопу натяну, мягко, но по-одесски выражаясь». Что я могу на такое сказать доктору наук Чабану, кроме крылатого: «Ты одессит, Мишка, а это значит!».

Мне делается хорошо смешно, когда читаю, что одесский язык уже невозможно услышать на улице. Мы десятилетиями живем бок о бок в миллионном городе, сосуществуя в тысячах исключительно параллельных миров. Круги общения пересекаются крайне редко. Семья, сослуживцы, родственники, соседи,  друзья. Вместе с детсадовскими однокашниками их наберется максимум тысяча человек, включая случайных собеседников, которых с годами становится все меньше и меньше. Особенно для людей, давно и обильно пересевших с легендарных одесских трамваев на автомобили и мчащихся по замкнутому от посторонних кругу жизни. Потому я вам не скажу за всю Одессу, только за себя.

Вчера утром вывел на прогулку своего пса Яра, встретил соседа Алика с его догом Байроном. Представьте себе, на каком языке мы общались, если Алик Ген – потомок того самого легендарного одесского фабриканта Гена. Питбуль Грей туго натягивал поводок, пока его хозяин Гриня, с которым мы еще шпингалетами гоняли по княжескому хутору, рассказывал мне свежую отпадную хохму.  Потом пообщался с профессором Дорошенко, выгуливавшего пуделя Деника перед работой. «Это атас», «кошерное сало», «полный капец», а также иные слова употреблял в разговоре со мной доктор наук Дорошенко, за «хуё-моё» и речи нет, это его любимое выражение. Расставшись с Дорошенко, приветствую Марго с ее Чипой. Марго, вкалывающая в издательстве отнюдь не подметайлом, а редактором, поведала, что у ее подруги растет «сильно цикавый ребенок», «мотопеды гоняют, как угорелые», а если она будет работать дома, то «сойдет на говно». И все это происходило на одном квартале, в течение сорока минут. Перед тем, как зайти домой, услышал слова приходившей мимо дамы весьма элегантного возраста, волочившей за руку капризничающего малыша: «Ты у меня сейчас по чумполу дождешься».

Оставив Яра дома, отправился за кормом для попугая Кокаина на Охотницкую. Именно так, в своем любимом женском роде, многие коренные одесситы именуют Староконку, то есть Староконный рынок. Миную привозный фонтан и сразу же останавливаюсь возле прилавка, заполненного клетками с разнокалиберными попугаями. Смотрю на них где-то полминуты, и тут начинается таки сцена у фонтана. Какой-то незнакомый мужик моего возраста отвлекает меня от процесса созерцания: «Ну что ты заставился? Давай ныряй в ширман, доставай шмеля».  «А может я шмеля имею только лопатником?», – отвечаю, хохмы ради, и мы начинаем свистеть совсем не за попугаев. Мужик, торговец попугаями родом с Молдаванки, минут через пять прервал беседу: «Делаем ша, черти уже занялись цинкографией». Я повернул голову, возле нас стояло несколько приезжих с сильно раскрытыми ртами.

Купил корм, вернулся домой. Жена втолковывает сыну: «Надо мной воду никто варить не будет!». «Ты появился на свет, чтобы положить меня в гроб», – шучу я, лишь бы внести свою лепту в процесс воспитания давно подросшего поколения, и лишь затем замечаю жизненную двусмысленность фразы. Увидев пачку корма, Кокаин заорал нечеловеческим голосом: «Убиться веником! Цёмик, птичка мамина. Цём-цё-цём…». Несмотря на эти призывы, целоваться с Кокаином я не стал, а отправился в издательство «Оптимум» вместе с упавшим ко мне на хвост Яром.

На воротах дома, где расположено издательство, опубликовано мелом: «Туалет нет. Во двор для перекурить ис хот-догами не заходить». Не сомневаюсь, что автор сего объявления согласный рубать коклеты хоть из ложком, хоть из вилком, лишь бы да. Во время разговора с главным редактором «Оптимума» Сашей Таубеншлаком понял, что немножко ошибся: автор сего объявления – дама.

Сезон взрослой рыбалки и охоты таки не в зените. «Я не сильно поправился?» – спрашиваю у жены. «Не переживай: у тебя и морда не мордатая, и жопа не мордатая», – успокаивает она меня. Такое нарочно не придумывается, все это произносится на одном дыхании, доказывая тем самым, что пресловутая образность одесского мышления не утеряна. «Ты хоть слышала, что сказала?». «А что я такого сказала?». Я повторяю ее слова, и она смеется.

Потом смеялся я. Жена уже два раза говорила, что на дворе обратно пекло, а она абсолютно раздета. Пошли по этому поводу в какую-то пупер-лавку, но ее ничего не устраивает. «У вас есть хоть что-то  классического размера 90-60-90?», – спрашивает жена. «А где вы видели людей с таким размером?» – любопытствует продавщица. «В зеркале». Продавщица отходит на пару метров, пристально смотрит на жену и говорит: «Таки да. Только у нас нет девочковых размеров». Мне гораздо легче, ибо из мальчуковых размеров давно вырос в талии.

Вечером звонит соседка мадам Нинка, дама более чем просто элегантного возраста. Докладывает: «Мне таки сделали ассенизацию, уже вонять не будет». Недавно мадам Нинка травила весьма распространенных в ее квартире домашних животных под названием «тараканы». Сегодня ей поменяли трубу в туалете, но мадам никогда не делала разницы между «ассенизацией» и «канализацией».

Я сажусь в кресло и с чувством глубочайшего удовлетворения читаю очередной плач Израиля о том, что в Одессе уже не осталось одесситов, а их легендарный язык давно пребывает в прошлом и живет лишь на страницах Крошки Цахеса Бабеля.

Продолжение следует

Часть первая
Часть вторая
Часть третья
Часть четвертая
Часть пятая
Часть шестая
Часть седьмая
Часть восьмая
Часть девятая
Часть десятая
Часть одиннадцатая
Часть двенадцатая
Часть тринадцатая
Часть четырнадцатая
Часть пятнадцатая
Часть шестнадцатая
Часть семнадцатая
Часть восемнадцатая
Часть девятнадцатая
Часть двадцатая

 

Чашка кофе и прогулка