«Мы носим маски не снаружи, а внутри…»
(Юрий Лорес)

Маски… подводят глазки,
надевают людей
и спешат на работу,
трясутся в маршрутках, сонные,
идут в свои универы.
И кто-то
из них — конспектирует, мыслит,
пьет чай с бутербродом,
а кто-то вдруг,
ни с того ни с сего,
поздравляет других
с новым годом…

Маски не верят в сказки.
У них своя игра
и свои законы.
Глядят сквозь радужки человечьи
на мир, слушают песни,
речи, стоны.
Всё замечают, смеются, грустят,
даже плачут.
А люди работают, спорят,
учатся, семьи заводят.
Как же иначе?

Маскам хочется ласки.
У них свои Арлекины, Пьеро,
Коломбины.
Им поскорей бы сбросить людей,
их глаза, руки-ноги,
сердца и спины!
Улечься на полочке,
рядышком, касаясь щек
из папье-маше,
делиться шепотом
о прожитом дне
у человека в душе…

Маски. Тускнеют краски.
Ночь. Неземная усталость
серой кошкой
ложится поверх невидимого одеяла.
А завтра опять вставать,
подводить глаза,
надевать полусонных людей,
и всё начинать сначала…

Ходил сначала сюда,
Потом ходил туда,
А надо было стоять,
Автобус дожидать,
Теперь поздно уже,
Он до завтра в гараже.

Жара рождает директоров. Они появляются из семечек. Они появляются из желудей.
Представь себе, о, человек: сегодня ты еще не знаешь, какие завтра будут директора,
И на пыльном и жарком ветру просто шатаются макушку сельдерея, ты думаешь…..
Нет, ты не думаешь. Просто видишь – семена. Но не тут-то было. Еще один бросок
Горячего ветра, и – на свет выходят новые директора. И они идут строями, точно стенка
На стенку навстречу Нальчикам. Но Нальчики более прохладны в душах и помыслах.
И они не останавливают свой шаг. И директорам ничего не остается, как свернуть с пути.
И так – остается лишь один Путь. Это – Путь Нальчиков.

Музык наплывы заливают, забирают на дно, затягивают, затмевают илом,
Надо уметь так орать
И Нальчики, научившись, идут и в уши людей запрягают коней
И едет много телег, запряженных, прямо в уши народов Земли
Так Нальчики побеждают

Мухи синие, ясные, со стеклянным подсветом летят, мир познавая.
Звуки грузнокрылые, кто б понял их. Кто б оценил.
Прочие правила, прочие выходы, вылеты, выжаты в день.
Мухи ночи не знают, лишь – забытье, смазано светом вечерним.

Железо подсознательных магнитов, магний, стронций и уран. Сумеешь проглотить
Всё это, не прибегая к помощи Нальчиков?
Возможно – да. Возможно – нет. Возможно, будешь ты смотреть чемпионат,
Но чемпионат ли это по сравнению с прыжками в ширину?

Солнце думает  — оно сильнее нас, оно бля буду победило.
Но это не так. Строи Нальчиков идут по проспектам Земли.
Идут строями. Идут ровно, идут свято, поджимая дорожную пыль.
Идут к Крану Земли. Воду набрав, ведра наполнив силою жидкой
Солнце будут тушить.

Язык ветра змеёй бросается, лижет, язычество гонит струёй,
Форточку открывая, будь готов принимать голос веков, но чище их —
Голос стёртых народов, смазанных шершавостью злых погружений,
Весь мир в их течении скрыт. Никто не откроет. Даже форточка – дверка, и только
Но Нальчики знают.

Не ухожу. И не грущу. Одна.
Окно. И поворот веретена.
В стране чудес ни правды нет, ни лжи —
есть дом, где этажи и этажи.
И я пряду для Ариадны нить —
людей по этажам переводить.
Творить и чудеса в карманы класть,
чтоб ни война, ни демоны , ни власть
на этажах моих не завелись,
пряду льняную нить длиною в жизнь.

Она свою седину
подкрашивала голубым
и часто спрашивала,
какое сегодня число.
Искала то кошелёк, то очки,
что где — позабыв,
вымещала на ближних
своё непонятное зло.

Но потом приходила в себя.
Извинялась. Спала.
Просыпалась с улыбкой,
пила корвалол и компот.
По привычке своей многолетней
бралась за дела,
и тогда всем казалось,
что долго еще поживёт.

А она вспоминала,
в холодное глядя окно,
как девчонкой несмелой
страдала по ним, по троим…
Буратино, Пьеро, Арлекин.
Память — словно кино.
Каждый дорог ей был
и по-детски «навеки любим».

И не знала она,
как сложилась судьба у друзей.
Только сердце её
так предательски ныло порой.
…Арлекин, весельчак и красавец,
погиб на войне.
От тяжелой болезни
скончался печальный Пьеро.

А в далёкой стране,
в городке, что на синей реке,
Буратино с инсультом лежал,
с безразличьем в глазах,
и сжимал в деревянном
шершавом своём кулаке
фотографию девочки с лентой
в густых голубых волосах…