РЕЦЕНЗИИ НА КНИГИ * ВСЕ О ЛИТЕРАТУРЕ * ЧТО ПОЧИТАТЬ? * КЛАССИЧЕСКАЯ И СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА * ОБЗОРЫ И НОВИНКИ

День рождения Хомсы Тофта — Поздравляем!

Об авторе Анатолии Герасименко можно почитать в Именном Указателе

А тут рецензия на его роман «Тотем человека»

А здесь лежит весь роман целиком

А ниже — одна из глав этого романа

Тотем Человека

Глава 3 Listed and wanted

После этого мне стало совсем хреново. Выходит, она для него была чем-то вроде безотказного амулета. Мало кто знал, что Дина могла накачивать партнера с исключительной силой. Мало кто знал, что Дину из-за этого вербовали в органы, и что она отказалась. Ночи после этого не спала, ждала: давить начнут, заставят. Но решения своего не поменяла. Мало кто знал…
Было еще одно обстоятельство.
Те, кто держал дома кошку, знают, какое это независимое и гордое существо. Ни одна кошка не унизится до того, чтобы подойти к человеку, а тем более, потереться о ноги или вспрыгнуть на колени, если у кошки не будет на то желания. Проси — не проси, дрессируй — не дрессируй. Если вы кошке неприятны, то кошка это скрывать не станет.
Но как все меняется, если кошка проголодалась или замерзла! Вам громко мурлычут, вам наступают на ноги, вас метят усами и обмахивают хвостом. Многие считают это проявлением двуличной кошачьей натуры: любовь снаружи, расчетливое пренебрежение внутри. Они ошибаются. Кошки по-настоящему испытывают нежность по отношению к тому, кто им сейчас нужен. Есть такая пословица: ‘Одна и та же рука способна держать меч и ласкать ребенка’. Эту пословицу сложили кошки. Вернее, те, кто были кошками в прошлой жизни и сохранили об этом память. Эмоциональная гибкость, ребята. Мы так жили.
Мы и теперь так живем.
Для того чтобы накачивать (мне больше нравится, как говорили в старину: ‘дарить’), так вот, для того чтобы дарить, нам надо, пусть на малое время, ощутить к партнеру горячую любовь и обожание. Это легко, особенно если учесть, что кошки обычно дарят тем, кто им близок — родителям, детям, супругам. Впрочем, способности у всех хинко разные. Считанные кошки могут повысить удачу партнера надежно, быстро и надолго. Например, такими способностями обладает Дина. Я или, скажем, Черный по сравнению с ней — как карманные фонарики рядом с маяком. И все же, в каждом из нас горит священный дар кошачьего Тотема. Нам никто не завидует, потому что мы можем только накачивать других людей, а сами себя — нет. Я слышал, что это связано с законом сохранения энергии. Возможно.
Как это происходит?

Секс — самый простой способ сделать накачку в несколько раз эффективнее. Просто прижаться к человеку — тоже неплохой вариант. Некоторые кошки читают про себя что-то вроде молитвы, некоторые занимаются аутотренингом, но все без исключения знают: главное — чтобы соприкасались тела. Значит, сейчас моя жена обнимала Черного и думала о нем, как о земном божестве. А может, он ее трахал, а она думала о нем, как о земном божестве. Или они просто держались за руки, а она…
— Прекрати, — сказал Боб. — У тебя все на лице написано.
Я сделал вид, что улыбаюсь.
— Ну-ну, — сказал Боб.
Я решил заслониться от него кружкой. Заодно отхлебнул. Пиво было холодное, но невкусное. Черный никогда не разбирался в пиве, для него разливное пльзенское из чешского бара ничем не отличалось от отечественного солодового напитка в пластиковой баклаге. Собственно, как раз такую баклагу я и нашел у него в холодильнике. Ну… в два раза лучше, чем ничего. Я сделал еще глоток и непринужденно спросил:
— Боб, а у тебя на работе что-нибудь интересное было в последнее время?
Боб подумал.
— Да нет, — сказал он. — Что у меня может быть интересного… Вызывают, приезжаем — там опять какой-нибудь придурок ‘спидов’ перебрал и буянит. Ну, ему дубинкой по шарам и в машину. Романтика.
— А расследования?
Боб махнул ручищей.
— Ты телевизор-то поменьше смотри. Не видели? Не замечали? Не встречали? Ах, встречали? А где? Не помните? Жаль. Ну, спасибо за обалденную помощь в раскрытии преступления. Родина вас не забудет. Все.
…просто держались за руки, а она, закрыв глаза, думала о нем, как о земном божестве. Накачка — это меньше, чем любовь, но гораздо больше, чем дружба. После накачки все меняется…
— Вот у Сашки — у нее да, интересная работа, — продолжал Боб, глядя на меня с недоверием. — Такая, тля, интересная, что когда-нибудь вдовцом останусь.
— Постучи по дереву, — сказал я.
Боб усмехнулся.
— Стучи, не стучи, все одно. Пули, знаешь, стука не боятся. Пули вообще ничего не боятся, они — дуры…
Мы посмеялись, хотя смеяться не хотелось ни мне, ни ему. Жену Боба звали Александрой. Она часто говорила, что ее родители хотели мальчика, потому и назвали дочь таким именем. Как бы то ни было, Саша выросла девушкой боевой, самостоятельной и выбрала мужскую профессию. Сейчас она носила лейтенантские погоны, а служила в организации, которую называла просто ‘Отдел’ (с большой буквы, ребята). Чем она там занималась, я точно не знал. Ни Боб, ни Саша об этом не распространялись, а спросить было неловко — хотя, вроде бы, в Академии Саша училась на психолога. В прошлой жизни она была кошкой, как я и Дина. Хинко-псы прекрасно уживаются с кошками-хинко, это всем известно. А вот кошки с кошками…
— Слушай, а как это они все тебе подчинились? — спросил я. — Неужели ты такая важная птица, что, стоит позвонить, все сразу перед тобой расстилаются?
Боб почесал в затылке.
— Никакая не птица, — сказал он. — Друзей умею заводить, вот и все.
Я хмыкнул.
— Тайный дар собачьего Тотема?
— Волчьего Тотема, — серьезно поправил Боб. — И Тотем тут ни при чем. Просто у меня всегда было много друзей.
— И все — менты, — в тон ему откликнулся я.
— Не только, — сказал он печально. — Еще вот кошаки всякие глупые, бесполезные. Вечно пьяные.
Он приставил ладони к голове на манер кошачьих ушей. Потом рассмеялся и, протянув через весь стол руку, хлопнул меня по плечу.
— Найдем, — сказал он. Я кивнул.
Мы по-прежнему сидели на кухне у Черного. Петю-‘адидаса’ увезли неразговорчивые сотрудники Боба, причем Петя слезно просил его не забирать, обещая всем нам фишки и девочек. После этого прошел, наверное, час или около того. Пиво заканчивалось. Я все ждал, когда же, в конце концов, алкоголь сделает меня мягким и лояльным к судьбе. Честно говоря, я устал. Подлец, которого я считал другом, украл мою жену; я все утро бегал по лестницам; мне наносили удары под дых и подсовывали дерьмовое пиво из холодильника. По-моему, я заслужил если не забытье, то хотя бы легкое опьянение. А оно не приходило. Даже наоборот, с каждым глотком я становился все трезвее и злей. Черный. Сука. Ничего, весь город теперь ищет тебя. Как тебе — против целого города? ‘Десяток ментов — это не весь город, — укоризненно сказал голос в голове. — Все-таки ты пьян. И потом, почему ты думаешь, что он еще в Питере?’ Я вздрогнул.
— Боб, а вдруг он… они уехали сразу из города? — спросил я.
Боб задумался.
— Может, и так, — сказал он. — Но тогда мы вообще ничего не можем сделать. Только в розыск дать.
— Давай дадим, — сказал я безнадежно. Боб поднялся из-за стола:
— Поехали к тебе. Фотографии найдем. Надо же портреты будет напечатать.
— Listed and wanted, — пробормотал я. — Бред какой-то.
— Пошли-пошли, — сказал Боб. — Хватит бухать.
Я не спешил. Мне никуда не хотелось ехать, а бухать как раз хотелось, и очень сильно. Но надо было оставаться в хорошей форме, потому что вдруг Черного с Диной найдут уже сегодня. Тогда надо будет… вот что надо? ‘Морду набить, — услужливо шепнул голос. — Искалечить. Вор’. У меня заболел ушибленный поддых. Я не хотел никого бить, я только мечтал, чтобы все это поскорее закончилось, и Дина бы ко мне вернулась. Тут мысли заканчивались, и начинались мгновенные страшные видения, в которых Дина обнимала Черного, вставала перед ним в мои любимые позы, стонала, мурлыкала — невозможно представить… но это же была Дина, девочка моя единственная, чистая, любимая, которая ни разу за все шесть лет не давала не повода для ревности ни взглядом, ни жестом… Я нацелился отхлебнуть из кружки. Кружка была пуста.
— У меня нет его фотографий, — сказал я. — Нету в моем доме фотографий этого… — комната дернулась перед глазами, и пиво тут было не при чем. Еще никогда не случалось мне кого-либо так ненавидеть. Дерьмо, дерьма кусок, подонок, тварь. Убью. Так бы поступил мой Тотем, так поступлю и я.
— Тогда здесь поищем, — предложил Боб. Я встал. Ого. Нет, определенно, в эти баклаги что-то подмешивают. Ведь трезвый сидел только что.
В комнате я первым делом подошел к шкафу и сладострастно, широким движением вывалил на пол книги. Ни за чем, просто так. Несколько пинков по книгам. А вдруг там и впрямь фотографии найдутся. Книги, будто квадратные птицы, взмахивали переплетами, но улететь не могли. Чем бы еще поживиться? Мебели в комнате было всего ничего: тот самый шкаф, который я только что победил, заваленный хламом письменный стол, офисное кресло на толстых паучьих ногах да тумба с телевизором в углу. Тяжелым шагом я подступил к столу и, словно ножи из тела жертвы, выдернул все три ящика. Ящики стонали, из них сыпалась разнородная мелочь: презервативы, зажигалки, сломанный плеер с обвислыми кишками наушников, исписанные ручки, окурки, пузырьки от каких-то лекарств. Ни одной фотографии. Боб стоял в дверях, прислонившись к стене и сложив руки на груди. Когда он складывал руки на груди, то становился похож на голливудского полицейского. Боб молчал, и молчание это, вкупе со сложенными руками, говорило, что на нашей стороне закон, детка. Ладненько, ищем дальше. На столе — диски, грязные тарелки, компьютерные потроха. Роскошный ноутбук, открытый, являющий свету заляпанные экран и клавиатуру.
— Включи-ка, — посоветовал Боб. — Там, скорее всего, фотки есть какие-никакие.
Я последовал его совету и, пока оживал ноутбук, сбросил хлам с кресла. С дорогого кожаного кресла, такому место в директорском кабинете. Подтянув кресло поближе — оно, как танк, с тяжелым лязгом проехалось по полу — я попытался устроиться за столом. Ничего, удобно. Ногам что-то мешает. Что-то бесформенное, шуршащее. Сумка какая-то. Я двинул ногой, но сумка не пожелала сдаваться, ей было уютно в ее логове под столешницей, и она не хотела делить належанное местечко с моими ногами. Выругавшись, я нагнулся, ухватил сумку за первую попавшуюся лямку и выволок ее из-под стола. Пусть ее посреди комнаты валяется, все одно свинарник вокруг. Вернемся к ноутбуку. Так. Диск только один. На рабочем столе — ярлык ‘Мои документы’. Готов поспорить, там действительно его документы.
— Тим, — позвал Боб, — глянь-ка.
Сумка стояла на полу, приоткрыв зев. Это была здоровенная дорожная сумка с жесткими бортами, удобным широким ремнем и кучей симпатичных боковых карманов. Снизу элегантно топорщились колесики. Сначала я ничего не понял, но затем, когда Боб полностью расстегнул молнию, я увидел, что сумку наполняли пачки купюр. Доверху.
Вот здесь я должен сделать признание. Мне тут же страшно захотелось взять несколько пачек. Если бы не Боб, я бы, наверное, так и поступил. Но Боб, хладнокровно запустив в сумку лапы, стал выгребать из нее деньги и аккуратно складывать рядом на грязном полу. Он делал это как-то обыденно, буднично, словно разбирал покупки, вернувшись из магазина. Наваждение рассеялось, я опустился на колени и принялся помогать Бобу. Очень скоро выяснилось, что денег было не так много, как показалось вначале. Пачки занимали примерно четверть от всего объема сумки, а под ними лежала аккуратно сложенная одежда: пара джинсов, свитер, белье. В боковом кармане, похожем на велосипедную сумочку, мы нашли электробритву. В другом кармане — швейцарский нож.
— Ясно, — сказал Боб. Он уселся в директорское кресло, глядя на выпотрошенную сумку. Закинув ногу на ногу, Боб нашарил в кармане форменной рубашки пачку сигарет и закурил. Курил он редко и по очень серьезным поводам, поэтому немудрено, что я забеспокоился.
— Что — ясно? — спросил я.
Боб задумчиво пыхнул дымом в мою сторону, поспешно извинился и стал размахивать руками, отгоняя дым, как муху. Этим он добился только того, что дым разошелся по всей комнате, отчего стало положительно невозможно дышать. Боб сказал:
— Ясно, во-первых, что он действительно собрался добывать деньги игрой. Причем, уже начал, и у него неплохо получалось. Не врал, значит, Петя этот…
— А одежда? Он уезжать собрался? Зачем?
Тут же всплыло воспоминание: мы с Черным, еще до ссоры, смотрим под пиво и рыбку ‘Святых из трущоб’. ‘Мы с тобой, Тимоха, ирландцы по духу’, — сказал тогда Черный непонятно и задумчиво (он был уже здорово пьян). Он всегда боготворил Ирландию, не знаю почему. А я ему возразил: ‘Все ирландцы — ирландцы, но некоторые ирландцы ирландей других…’ Я тоже был здорово пьян, и эта фраза показалось нам обоим жутко смешной. Вот оно как, Черный. Значит, ты решил стать ирландей всех…
Боб поискал, куда бы сбросить пепел и, не найдя, стряхнул его прямо на пол. Полу от этого хуже не стало.
— Я так полагаю, — с расстановкой проговорил Боб, — я так полагаю, что Черный не дурак. Он понимал, что рано или поздно его вычислят и попросят вернуть денежки. Вот и приготовился к отъезду. Правда, со временем не рассчитал. Кстати! — он вдруг просиял и погрозил мне сигаретой. — Кстати, здесь одежда только для него. Это, скорее всего, значит, что Дину он собой брать не планировал. То есть, она, должно быть, с ним заранее не договаривалась…
Я застыл.
— Черт. Извини, — спохватившись, сказал Боб.
— Проехали, — сказал я.
Боб принялся старательно давить сигарету о подошву ботинка.
— Вообще, я слышал, прикрывать собираются всю эту лавочку, — сообщил он. — Вроде, закон готовят, чтобы все казино из города убрать. Тоже повод торопиться.
Я безучастно кивнул. Закон так закон. Дура лекс, сед лекс.

— Непонятно только, каким образом Черный успел столько наиграть, — продолжал Боб. — Вроде, они… в общем, если он только сегодня утром с Диной… Э-э…
— Я понял, — сказал я быстро. — А может, они здесь уже были? Черный сыграл, пришел сюда… с Диной… деньги оставил, потом опять ушел. Ушли, то есть, они. С Диной.
Боб покачал головой.
— Со временем напряженно. Но, скорее всего, что так и было. Либо его еще кто-то подкачивал до Дины. О!
— Чего?
— Что, если он сам себя научился. А? — Боб щелкнул пальцами.
— Что, сам себе удачу повышать? Это исключено.
— Уверен? — спросил Боб с подозрением.
Я вздохнул.
— Этого вообще никто не умеет. К сожалению. У нас получается работать только с другими людьми, себе ни одна кошка дарить не сможет. Это… ну, как самому с собой поцеловаться, что ли. Невозможно при всем желании.
Последовала пауза.
— Да, неудачное сравнение, — признал я.
Боб пожал плечами:
— Тебе виднее. Откуда мне знать, какие у великолепных кошек желания.
— Ах ты, песья шкура, — сказал я, и мы захохотали. У меня отлегло от сердца. Чертова сумка давала надежду, хоть и слабую, на то, что Дина осталась мне верна. Глупо, знаю. Но я все время ждал какого-нибудь знака, который бы на это указал. Может… может, просто проучить меня решила…
У Боба за пазухой пискнул телефон.
— Да, — сказал Боб. — Да? Где? Ай, молодца. А это точно они? Ну, давай. Жди.
Я боялся поверить, но Боб сказал:
— Все, нам повезло. Копайгора их поймал.
— Что, правда? — я даже не стал переспрашивать фамилию.
Боб улыбался до ушей, словно спаниель, который нашел утку-подранка и принес ее хозяину.
— Поехали, старик, — сказал он. — За полчаса долетим.
Это были очень хорошие слова, я бы сказал — героические. После таких слов полагается сразу поехать и за полчаса долететь. Но вышло по-другому. Сначала пришлось ждать, переминаясь с ноги на ногу, потея, дергая пуговицы надетого до времени плаща — ждать, пока Боб побросает деньги обратно в сумку. Разумеется, оставлять их на полу не годилось, изувеченная дверь в квартиру могла считаться дверью только номинально, да и не было гарантии, что сюда не придут старательные приятели адидасового Пети. Но все равно казалось, что Боб надо мной измывается, стараясь растянуть процесс. Наконец, с деньгами было покончено, Боб застегнул сумку (гнев, о богиня! с третьего раза), и, проскочив вперед меня, побежал вниз по лестнице. Всегда он так: сам на коне, а всем остальным предлагаются роли в массовке. Оказавшись в машине, Боб с жирным хрустом врубил передачу, и ‘уазик’ затрясся по узкой дорожке к выезду. Не тут-то было. Одновременно захотелось выехать еще трем машинам. До черта в этом дворе автолюбителей собралось, доложу я вам. При каждой встрече приходилось тормозить, и начиналась дерганая рокировка, причем казалось, что ‘уазику’ дорогу уступают подчеркнуто медленно, словно глумясь. В конце концов, проклятый двор остался позади, Боб заложил крутой вираж, выходя на проспект, и уже через пять минут мы, беспечные и стремительные, влетели в пробку. Это была не та вялотекущая, дежурная пробка, в какой ежеутренне и ежевечерне томятся офисные работники. Эта пробка не относилась и к аварийным заторам, когда машинами запружена вся улица, и с первого взгляда ясно, что надо ехать в объезд. Нет, пробка, которая поймала наш ‘уазик’, принадлежала к редкому, коварному виду пробок, которые сперва заманивают водителя мнимой свободой, а потом внезапно оборачиваются многокилометровым, зловонным, безнадежным стойбищем. Сначала Боб ужасно бранился, вертел руль, строил отчаянные рожи соседям, сигналил и мигал фарами. Потом ему надоело, он заглушил двигатель и сказал:
— Ничего. Никуда они не денутся.
— Может, сирену включишь? — осторожно предложил я. Было ужасно сидеть без дела, зная, что твоя жена заперта в камеру с такой сволочью, как Черный. Но Боб только хмыкнул:
— Все равно никто не пропустит, им двигаться некуда. Вон, посмотри, — он махнул рукой. Я послушно огляделся. Справа от нас стояло два ряда машин, слева — три. Да. Придется ждать.
И тут на меня накатило во второй раз. Не так, как утром, но тоже очень сильно. Вспомнились последние слова записки: ‘Ты неплохой человек, но пьяница и лузер’. Лузер… Ну и словечко. Что-то такое было, песня какая-то. I’m a loser, baby, so why don’t you kill me? А, да. Вот что он мне сказал тогда, в тот день. Вместо прощания бросил из дверей: ‘Бывай здоров, лузер’. Лу-зер. Теперь то же самое слово нашлось в записке Дины. ‘Lose’ значит ‘терять’. Ты много потеряешь, Черный. Больше, чем я. Черный, Черный, как же я тебя встречу. Слушая Тотем, поступишь верно? Вот что говорит мой Тотем: потерпи, ждать осталось совсем недолго. Как хорошо будет выдавить тебе глаза, мразь. Надавить, медленно, глубже и глубже, а потом резко повернуть, и чтобы брызнуло из-под когтей. А еще можно сбить тебя с ног и сверху прыгнуть, выставив коленку, на грудь, слушая хруст ребер, как они отламываются от позвонков. Или схватить между ног и сжать изо всех сил, у меня сильные руки, сорок кило на эспандере. Интересно, что тогда будет? Кто из нас окажется лузером?
— Черный — из Потока? — спросил Боб. Я очнулся. Боб мельком посмотрел на меня и вернулся к дороге. Оказывается, мы уже гнали во весь опор. Пробка кончилась. Я не заметил, когда это произошло. Так бывает в поезде — заснул, пока стояли, а проснулся уже в пути.
— Что? — переспросил я.
Боб усмехнулся, показав клыки.
— Задумался, да? Не грузись. Уже приехали почти. Я говорю, Черный — из Потока?
— Да, — мы свернули в какой-то дремучий переулок, здесь дорога была отвратительная, вся в выбоинах и щебенке, но Боб не снизил скорости. Машину затрясло, я схватился за ручку. — Нет… не знаю. У нас с ним был один учитель, он проповедовал Тропу. Правда, потом Черный с ним поссорился. Ну, во взглядах не сошлись.
— Вот как. Не сошлись. С учителем-то… — Боб покрутил головой. — Ну, а Дина? Она — тоже?
— Дина — да, из этих, — нехотя ответил я. — Правда, так, без фанатизма. Никуда не ходит, дома практикует понемножку.
— А, — сказал Боб и вывернул руль, уходя от глубокой ямы.
— А что?
— Не, ничего. Сашка недавно интересоваться стала ребятами из Потока.
— Почему? Они по какому-нибудь делу проходят, или она решила к ним записаться?
Боб весело глянул в мою сторону.
— Понятия не имею.
Я задумался. То, что Саша ‘стала интересоваться’ Потоком, было настолько странно и неожиданно, что я даже отвлекся на какое-то время от мыслей про Черного. Поток… Адепты этого странного учения много времени проводили вместе, на своих странных сборищах, где занимались странными вещами. Говорили, что они ни в грош не ставят нынешнюю, человеческую жизнь и стремятся поскорее умереть, чтобы возродиться в желанном облике Тотема. Говорили, что некоторые из них принимают наркотики, чтобы почувствовать себя животным — например, мескалин. Говорили, что те из них, кто был в прошлой жизни хищником, устраивают порой охоту на простых людей. Говорили, что они практикуют на своих тусовках свальные оргии. Может быть, это было правдой, но Дина в оргиях не участвовала, за прохожими не гонялась и склонности к самоубийству не обнаруживала. Она всегда была спокойной и сдержанной, как и подобает настоящей кошке. Единственным проявлением ее религиозности было то, что порой она могла просидеть оба выходных дня в медитации, запершись в нашей маленькой комнате и покуривая марихуану. Так бывало всегда, когда мы ссорились. И еще — она не переносила обычных людей. Поток был единодушен в своей ненависти к простецам. Да. Когда мы с Диной впервые встретились, мне только-только исполнилось двадцать лет, передо мной была самая прекрасная женщина в мире, и я не очень-то думал о религиозных разногласиях. Может быть, зря. Потом мы часто спорили с Диной об этих вещах. О методах, о философии, о ‘практиках’. Сейчас я раскаивался в том, что когда-то осмеливался спорить с Диной.
В любом случае, Саша с ее легким характером никак не подходила на фанатичного последователя Потока. Наверное, по работе пришлось что-то такое…
— Все, приехали, — произнес Боб и лихо затормозил.
Я вышел из машины. Ноги дрожали. Где? Где они, где моя жена и этот подонок? Но ни Черного, ни Дины я не увидел. ‘Уазик’ стоял посреди тесного двора, который был со всех сторон зажат стенами. Справа архитектурным кошмаром высилась желтая кирпичная стена, слева ветхой твердыней стояла красная кирпичная стена, а прямо перед нами находился двухэтажный дом с плешивой штукатуркой. Фасад дома украшали зарешеченные окна, посредине была дверь, не точно посредине, чуть влево, ровно настолько, чтобы это выглядело максимально уродливо. Дверь угрожающе заскрипела, из-за нее показался грузный здоровяк в видавшей виды милицейской форме. Здоровяк улыбался.
— Здравия желаю, Борис Семеныч! — крикнул он Бобу издалека. — Все, уехали уже голубки! Товарищ ваш за ними приезжал! Забрал!
‘Чего?’ — спросил голос у меня в голове.
Здоровяк подошел к нам, отдуваясь и обмахиваясь фуражкой.
— Уехали, — повторил он. — Опередили вас, товарищ майор. Буквально-вот на десять минут. Я думал, вы тоже подъедете…
Дождь, что накрапывал все утро, сделал передышку. Под ногами расползались цветные бензиновые пятна.
— Так, — сказал Боб, уперев палец милиционеру в грудь. Тот все еще улыбался, но уже не очень уверенно. — Быстро, что за товарищ. Когда приехал. Как ты ему их отдал. Сейчас у тебя звездочки-то сержантские посыплются.
— Так, это… — начал здоровяк.
— Говори, сука! — заорал Боб. Здоровяк начал путано и длинно объяснять, при этом у него тряслась нижняя губа, как у ребенка, который собирается плакать. Я очень быстро все понял.
— Боб, — забормотал я, — Боб…
— Сейчас, — сказал он, не оборачиваясь. — Марку, номер машины, куда поехали, может, сказали, намекнули, хоть что-то, — это уже менту. Тот развел руками так, что выронил фуражку — он так и не успел ее надеть и все время мял в ладонях. Фуражка улетела в лужу, прямо в середину бензинового пятна, а здоровяк, не замечая этого, бормотал что-то про шрам на морде и лысину…
— Поехали, — сказал Боб. Не дожидаясь, пока я захлопну дверь со своей стороны, он бросил машину с места. Я едва не вылетел наружу. Боб, неловко правя одной рукой, другой нажимал кнопки на телефоне.
— Серый, — сказал он затем в трубку, — того придурка утреннего для допроса приведи мне. Буду через пятнадцать минут. А? Давай, только не сильно. Но так, чтобы испугался. У меня времени нет ни хрена. Ага. Всё.
Я вспомнил про тапочки, про фиолетовые тапочки Дины. Тапочки были последним, что я видел, уходя из дома. Она покупала себе новые тапочки каждый месяц, а старые выкидывала. Дину увезли. Из-за Черного, этот ублюдок слишком много себе позволил, и теперь они ее увезли. Будут допрашивать. Может быть, станут бить. Или хуже. Дина — большая девочка, говорил я себе. Она не позволит ничего с собой сделать плохого, а если и позволит, то мы это переживем, мы это вместе переживем. Каждый, кто причинил ей вред, ответит передо мной. Это я обещаю. В общем, я себя уговаривал, и получалось неплохо, но, когда казалось, что я почти с собой договорился, то вспоминались тапочки, босые ноги Дины и маленький шрамик у нее на лодыжке…
Это продлилось недолго. Ровно через пятнадцать минут мы затормозили перед другим двухэтажным зданием с решетками на окнах. Почти бегом поднялись по ступенькам на второй этаж, в кабинет Боба. Нам открыл невзрачный милиционер с бородавкой на переносице.
— Готов, — сказал он. Боб кивнул, и бородавчатый поплелся прочь, шаркая ногами и обтирая зачем-то руки о штаны.
В кабинете обнаружился Петя. Он был все еще в ‘адидасах’, правда, уже изрядно потрепанных. Никаких следов на лице у него не было, поэтому я подумал: ‘чтобы испугался’ — это была такая шутка. Потом я вспомнил про валенки и резиновые шланги — и решил больше ничего не вспоминать.
Боб стремительно подошел к Пете. Навис над ним. Петя дернулся в сторону, словно уворачиваясь от удара. Боб воровато на меня оглянулся:
— Тимоха, слушай… В коридоре меня подожди, хорошо? Я быстро. Я ведь быстро, да? — добавил он, обращаясь к Пете. Тот ничего не ответил, только мотнул головой. Стало противно во рту, и я вышел.
В коридоре никого не нашлось. Бородавчатый мент уже ушел, коридор был пустым и гулким. У стены в ряд стояли стулья, новые и очень удобные на вид. Я сел. Встал. Прошелся. Опять сел. Не выдержал и снова встал. Где-то за тремя стенами радио пело про зону, кабаки и судьбу-злодейку.
Из кабинета Боба в коридор не проникало ни звука.
‘Сейчас он его забьет до смерти, — подумал я спокойно. — Мой старый друг на работе занимается тем, что убивает людей. Они сидят на стуле, закованные в наручники, и ничего не могут поделать, а он их бьет, пока они не умирают…’
Внезапно дверь распахнулась, и прямо на меня вышел Петя. Совершенно нормальной походкой, не хромая, не горбясь. Наручники на нем и впрямь присутствовали, но он не производил впечатления человека, избитого до смерти. За ним следом шел Боб.
— Извини, начальник, — говорил Петя, — больше сказать нечего.
— Да-да, — отвечал ему Боб. — Ты и так помог, спасибо.
— Словечко замолвишь? — настойчиво спрашивал Петя, и Боб успокаивающе ему вторил:
— Замолвлю, замолвлю. Как договаривались.
Они поравнялись со мной.
— Пошли, — бросил мне Боб. — Сейчас этого кадра сдам только, и пойдем.
— Куда их повезли? — спросил я, догоняя его. — С Диной нормально все?
— Если поторопимся, будет нормально, — ответил Боб. Он прошел еще несколько шагов, потом обернулся ко мне:
— Слушай, а вы умеете на понижение работать?
— Это как? — не понял я.
— Ну, не повышать удачу, а наоборот. Делать так, чтобы у человека все из рук валилось, чтобы ему не везло по жизни, чтобы…
— А, — сказал я. — Нет. Так не бывает. А что?
— Ничего, — сказал Боб. — Мысль дурацкая в голову пришла.

Чашка кофе и прогулка