Александр Кузьменков. Шастра о русских хокку

Монахов

Божественное для Запада состоит в безоговорочном отвержении человеческого, для Востока – в пристальном его изучении и непременном развитии. Извечное стремление человека ритмизировать свою речь в христианском мире – тлен и пагуба, в буддийском – занятие изысканное и почтенное. Поэт Монахов, поэт-инок для русского уха – нелепица, для японского – закономерность. Не всякий тамошний монах был поэтом, но практически каждый поэт был монахом. Сайгё, Мёэ, Камо-но Тёмэй, Догэн, Иккю, Басё, Тиё, Рёкан… Продолжить или хватит?
И это вовсе не удивляет. Японский буддизм и японская поэзия – от одного корня. В основе их лежит первый из семи принципов Догэна: «Все живое и Будда – едины». И монах, и стихотворец в конечном итоге стремятся к одному и тому же – осознать себя частью целого, ощутить за собой право повторить всему миру слова Киплинга: «Мы с тобой одной крови – ты и я». Кажется, это и называется сатори – просветлением.

Дзэнский путь к просветлению лежит через палочную дисциплину монастыря, через оплеухи учителя, через полуголодную жизнь, через физически и духовно изнурительную медитацию. Дзэнская свобода, в сущности, – осознанная необходимость, и ничего кроме. Но мера этой свободы не знает границ. Каноны хокку суровы, как монастырский устав. Но когда поэт сживается с ними, подчиняет ум и душу аскетической дисциплине жанра – Бог ты мой, какая немыслимая свобода ему открывается! Но быть свободным – тяжкий труд. «Свобода, как воздух горных вершин: для слабых людей непереносима», – писал Акутагава.
Наши хайдзины во многом избавлены от необходимости следовать канонам семнадцатисложных поэм. Традиционная силлабическая метрика (5-7-5), тотальное отсутствие глаголов, выстроенные на омонимах каламбуры и обязательное именное сказуемое в финале практически несовместимы с русским языком. Отечественные хокку следуют не букве, а духу своих японских прототипов. В русских трехстишиях сохраняются главные принципы хайкай:
энго – использование ассоциаций, югэн – выявление скрытой сути вещей, ёдзё – подтекст. Соблюсти их – труд не меньший, чем овладение формальными приемами. И не менее благотворный. Не это ли имел в виду Басё, говоря: «Не ищи следы древних, ищи то, что искали древние»? А потому: встретишь патриарха – убей патриарха, встретишь Будду – убей Будду. В этом и заключается жестокая правда дзэнского искусства. Механически копируя мастеров, невозможно создать шедевр. Тем паче – прийти к просветлению. Тот, кто ищет Будду вне себя самого, обречен.
Но человек – всего лишь часть целого: все живое и Будда – едины. В философии дзэн нет объекта и субъекта действия, ибо они тождественны. Потому хайдзином способен стать лишь тот, кто свободно ставит знак равенства между окружающим миром, собой и стихотворной строкой. Скажем, вот так:

Под светофором
В луже предзимней
Много еще зеленого.

Или вот так:

Вышел к дороге
Гриб на людей посмотреть.
Ишь, напылили!

Это, как и все искусство хайкай, напоминает рисунок на запотевшем стекле: сквозь небрежно начерченные линии видится нечто большее. Мёэ говорил: «Стихи, которые мы сочиняем, разве это истинные слова? Когда пишешь о цветах, ведь не думаешь, что это на самом деле цветы. Когда пишешь о луне, не думаешь о луне».
Равным образом, когда пишешь о Будде во всех его ипостасях, не думаешь о Будде. А о чем? Да не имеет значения. Сатори Догэна – в медитации и утонченных танка, сатори Иккю – в чарке водки и похабных канси. Но русский хайдзин лишен возможности выбора. Наш путь к просветлению лежит через житейскую муть, и никак иначе.

Я руки помыл
В луже, соединившись
С небом высоким.

Но и в грязи отражается бирюза небес. Если праведники возродятся в раю, что уж говорить о грешниках?
Перечитал написанное и спрашиваю вслед за монахом Мёэ: слова, что я пишу, разве это истинные слова? Ведь речь – клевета. Я взялся говорить о тех вещах, о которых дзэнец молчит. Но и молчание – ложь. Истина по ту сторону речи и молчания. Где именно? Не знаю. Может быть, в зеленых бликах светофора на поверхности лужи. Или в недовольном ворчании придорожного мухомора. Спросите у Монахова. По-моему, он знает.

Александр Кузьменков

Владимир Монахов (р. 1955) – поэт, эссеист. Автор десятка поэтических сборников, в т.ч. «Заросли бесконечного», «Инакомыслящий глагол», «Мертвая книга мертвых», «55», «На обочине дороги», «Время повзрослело». Лауреат премии им. В. Максимова (2007), премии «Серебряное перо России» (2009). Живет в Братске.

Хокку В. Монахова:

http://www.stihi.ru/2007/06/15-429

Александр Кузьменков. Шастра о русских хокку: 5 комментариев

  1. [quote comment=»25609″]Елене Блонди: разделяю Ваши впечатления. И «расшифровываю» Ваше удивление: как истинный художник, Александр Кузьменков, пиша о хокку, по большому счету, – не думает о хокку… Встретил хокку – убил хокку, встретил Монахова — … И как результат (скорее, косвенный) авторского искусства: ну как теперь не пройти по предложенной ссылке, не проведать Монахова – жив ли? :)[/quote]
    :))
    Быть метафорически убитым истинным художником, за компанию с Буддой — честь для автора стихов, я полагаю.
    Так и хочется попросить Александра: убейте и меня!
    Но ведь судя по тому, как он пишет рецензии ругательные, убить может и апстену…
    Страшно.
    🙂

  2. Елене Блонди: разделяю Ваши впечатления. И «расшифровываю» Ваше удивление: как истинный художник, Александр Кузьменков, пиша о хокку, по большому счету, – не думает о хокку… Встретил хокку – убил хокку, встретил Монахова — … И как результат (скорее, косвенный) авторского искусства: ну как теперь не пройти по предложенной ссылке, не проведать Монахова – жив ли? 🙂

  3. Perfekt!!! Ничего лучшего о ХОККУ читать не приходилось. Браво! Спасибо!

  4. Рецензия прекрасна.
    Я остановилась, подбирая эпитет, потому что написать «удивительно хороша» — а что же удивительного в том, что хороший писатель пишет хорошую рецензию?
    А потом поняла. Когда приходит в мир новое хорошее — это всегда удивительно.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *