РЕЦЕНЗИИ НА КНИГИ * ВСЕ О ЛИТЕРАТУРЕ * ЧТО ПОЧИТАТЬ? * КЛАССИЧЕСКАЯ И СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА * ОБЗОРЫ И НОВИНКИ

Илья Переседов. Украденный день

Рецензия блоггера Peresedov.

Собрался, наконец, прочитать “День опричника” Сорокина. Вывод и мораль — как страшно жЫть! Не в смысле, что книга произвела необычайно сильное впечатление. А просто вокруг нее было столько разговоров, обличений, похвалы, умных, правильных и глубоких интервью автора, что просто боязно было браться.

Казалось, там про нас и про все, и сразу… И, учитывая мандраж, охвативший меня после прочтения объемного “Сердца четырех”, легко понять, почему я откладывал встречу с этим произведением, как настраивался, подыскивал момент, чтобы внутренняя чуткость была предельно обнажена и готова и проч.

Итог: меня обокрали обманули! Проклятый Наполеон! PR-медиа-бизнес!
Роман на деле оказался карманной книжечкой-памфлетом, сообщающим точняк о том, о чем автором написано на обложке — одном дне жизни старшего опричника в имперской квази-традиционалистской Москве будущего.

Прежде всего меня один вопрос безмерно интересует: почему, если эта брошюра именуется “романом”, “Один день Ивана Денисовича” Солженицына зовется “повестью”? При том, что “повесть” Александра Исаевича в полтора-два раза объемнее Сорокинского “романа”. Я писал уже однажды, что, если бы современные бульварные книжки да набирать академическим шрифтом, да убирать между строк полуторный интервал, да брать бумагу привычного книжного формата, то их объем уменьшился бы раза в три. И был бы роман на 70 страниц, вместо 217.

Все это рождает недоумение. Сказали бы сразу: Сорокин написал неслабый сатирический рассказец в стиле Салтыкова-Щедрина, только без шуток, я бы не раскачивался долго. А так несколько лет практически готовишься к РОМАНУ, берешь его в руки и кончаешь за полтора часа непрерывного, размеренного чтения.
Это было про объем, теперь — про содержание и форму:

Как мне показалось, Сорокин в своем “романе” доделал все, что Татьяна Толстая оставила недоделанным в “Кысе”. Т.е. Толстая, как хорошая, умная девочка, отлично знает, где на бумаге надо остановиться, чтобы сохранилась интрига. Она у одного подсмотрела, у другого, с Бредбери подружилась, у Эко на коленях посидела (метафорически) и сделала книгу в которой много всего, но остается место для индивидуальных прогулок додумок читателя. А тут Сорокин, такой весь всегда себе на уме и герменевтичный, вдруг, как хулиган, ударившийся в общественно полезную активность, написал текст простой, как московский бублик.

Беда даже не в том, что после Филатова, Шукшина, С.-Щ. и проч.-проч. переносить наши реалии на сказочный лад, а тем паче пророчить им через это тяжкое будущее — прием сам по себе недостаточный, поскольку ожидаемый и очевидный. Хотя в том, что в описаниях будущей Москвы новаторство и оригинальность отсутствуют как класс — ничего доброго нет. До этого Сорокин умел поражать словом и какое-нибудь его “взбзднулось старушке…” долго стояло в ушах после прочтения.

Совсем плохо то, что, совмещая гротескную реальность с последовательными и логичными рассуждениями и переживаниями главного героя, Сорокин добивается эффекта обратного ожидаемому. А именно — обосновывает логичность и жизнеспособность описываемой им реальности. Складывается впечатление, что Владимир Георгиевич взял на вооружение стиль обзревателей “Огонька”, которым, к примеру, блестяще владеет Наталья Радулова. Когда нам показывают один день из жизни какого-нибудь сельского алкоголика и подают это бодренько, с искрой, фиксируя скрип половиц и шмыганье носом, а сообщают, по сути, элементарный распорядок дня, который может уместиться в трех строках лабораторную таблицу наблюдения.

Писатель всегда обладал неким особым взглядом, описывающим “все как есть”, но из такой точки, что окажись герой в его “рубке”, то тут же прозрел бы, схватился за голову или предпочел “сховаться”. А тут Сорокин вроде как сопровождал героя, все действо, на манер секретаря, за ним записывал, а потом предъявил работу. И герой, если увидит ее, скажет: “Да, все верно”. И даже поблагодарит, поскольку подобный конспект позволит ему восстановить в запорошенном кокаином сознании важные детали дня минувшего.

Сорокин, кажется, впервые начал писать о социальном, но как-то не верится, что это его по-настоящему трогает. Он гораздо больше увлечен процессом наблюдения за героем, чем испуган возможными результатами его поступков. В итоге к концу повествования от предсказуемости и размеренности дня опричника становится также скучно, как от дня комбайнера. И когда герой, наконец, засыпает, хочется за него порадоваться и пожелать сладких снов.

И не надо заявлений о стремлении автора быть понятным массовому читателю или (обратное) о многосмысленности простых форм. Просто книга, на мой взгляд, получилась малосамостоятельная какая-то, попсово-гламурная и, по-умному, ей место лежать не на полках книжных магазинов, а зажигать на страницах журнала “Эсквайр”, рядом с рекламой дорогих машин и комплектов попсовой амуниции от торговой сети “Экспедиция”.

А так, для чтения в метро сойдет. Очень даже.

peresedov

портал ВТОПКУ.РУ

Чашка кофе и прогулка