РЕЦЕНЗИИ НА КНИГИ * ВСЕ О ЛИТЕРАТУРЕ * ЧТО ПОЧИТАТЬ? * КЛАССИЧЕСКАЯ И СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА * ОБЗОРЫ И НОВИНКИ

Воскресное чтение. Сергей Рок. Pankomat (отрывок из романа)

В пятницу, заняв 200 рублей у своего ближайшего в этом городе родственника, я купил 2 по 1.5 пива и поехал на блатхату, где обнаружил толпу человек в десять, не меньше. Помимо уже знакомых мне лиц имели место три красивые студентки, худой и высокий парень, достававший головой лампочку, и два здоровяка года по 22. Играла гитара. Петр рассказывал:
— Александр Хуев родился в 1950-м году. Почему он не известен на юге, я не знаю. Когда я приезжаю на север, нет, когда я только заезжаю на север, я могу спросить любого. Сашу помнят все. Жизнь человека вообще подчеркивается лишь тогда, когда по прошествии короткого срока вы остаетесь у кого-то в памяти не просто пятном. Например, родственники. Год-два вас помнят. Потом повседневные заботы поглощают все. Что такое десять лет? Срок, правда. Я, например. Вообще не вспоминаю своего деда, со дня смерти которого еще не прошло десяти лет. Трава уже выросла высоко. Хотя все говорили, что, мол, достойно прожил человек, не зря. Так почти все не зря проживают. Плодят потомство. А Саша, вот, потомство не оставил. Зато он сделал много другого, отчего его всегда будут помнить и концептуалисты, и панки, и просто прикольные люди. Вот одна из его песен:

Хребты Саянские.

В августе много грибов.
Слышится стук топоров.
Слышится — ерш твою медь,
Скоро ведь снегу лететь.
Дети, дети, школьные годы трудны
Дети, дети, солнце родимой страны.
Припев:
Огромное солнце — тарелка.
Мои хребты — хребты Саянские.
Скоро, скоро будет божий снег,
И завянут травы, но на чердаке
В конопляном тюке — золотая жизнь,
Пору бородатую в травах проведу.
Дети, дети Севера, жизнь так коротка,
Дети, дети севера, снежные цветы.
Припев:

— А, правда, что Хуев стал первым возить на Чукотку наркоту? — спросил Юрий.
— Не знаю, первым или нет. Может быть, кто-то был до него, — рассказывал Петр, — но он был один из тех, кого никогда не могли повязать. В том-то и дело, что Александр — настоящий герой. Без дешевой славы, без дешевых поступков. В перерывах между рейсами он выступал с концертами. Один из таких концертов происходил в 1985-м году в Воркуте. В лютую стужу. Представляете — все живое замерзает. Птицы летят. Хреново им на морозе. Замерзают прямо в полете. -50 по Цельсию. Мороз пробирается до сердца. Там он щупает клапана и спрашивает — живешь?
Живу.
Хочешь жить дальше?
Хочу.
А под землей скрипит от тоски черный, как жопа у негра, уголь. И его шкребут машинами.
Так вот, Воркута — она еще в те года была крута. Люди в Воркуте гораздо концептуальнее, чем в Краснодаре. Возможно, это потому, что там нет семечек. Когда живешь один на один с морозом, с этим не самым безопасным кентом, когда уголь разговаривает с твоими мозгами через биополя — еб твою мать — как от этого познание развивается. Горизонт есть. Не то, что у нас. Одна центральная улица. И это знаете, почему одна центральная улица. Так у казаков было заведено. Они, придя сюда, сразу думали о том, чтобы съебаться. Потому и улица такая. От начала до конца города. Это раньше она не от начала до конца. Застроили. А раньше сразу же в конце улицы были болота. Если что — по коням, по улице, и — прямиком в поля, в болота. Потому во всех станицах — до сих пора одна улица, которая идет через весь населенный пункт. Так вот, собралась толпа в ДК. Александр тогда вез наркоту в Якутск. Ну, вы же понимаете, это не то, что сейчас. Сейчас — это барыжничество, серьезные люди не пойдут на это. Раньше наркота была уделом элиты, и как бы это было не так страшно. Простые люди не курили, не ширялись. Творческим же людям наркотики не так страшны, для некоторых они вообще необходимы. Александр всегда по зиме ездил. По-простому. Ни как фраер, ни как гастролер. Шапка — ушанка у него была фронтовая, и он ей гордился. А ножа у него с собой не было. Часто он одевался в Чукотскую национальную одежду. Но он русский был, если кто не знает.
Короче, в ДК было минус двадцать. Усилки разогревали «козлами». От того кругом пар стоял — вся сцена была уставлена самодельными нагревательными элементами. Александр, он редко в залах выступал, хотя вместе со своим другом Витей Спицем каждый год записывал новую программу. Витя и сейчас в Москве живет. Его E-mail spitz@mail.ru. Я ему писал. Один раз он ответил, на этом и все. В-общем, на басе играл Антон Козлов, за микшерным пультом сидел Леша Лешев, которого, блядь, в Крыму все знают, потому что он умеет и забухать, и со всеми известными артистами знаком. С Боярским он бухал. С Караченцовым. С Зыкиной. С Валентиной Толкуновой, с Людмилой Сенчиной, с ансамблем «Smoky».
— А что, Сенчина бухает? — спросил Зе.
— О, еще как. Короче, кто сидел за барабанами, никто не знает. Только концерт начался, в зал внесли водку. Каждому — по пузырю. Александр решил все свои грязные деньги потратить. Он ведь не ради богатства их зарабатывал. Он мечтал, чтобы люди жили хорошо. Он хотел, чтобы жизни русского человека концентрировалась не только в Москве. Поэтому он так и не уехал, хотя это было легко для него. Чукотка — это навсегда. А тогда все напились. Хуля — мороз был, люди могли околеть. А так — по пузырю. И можно слушать. И так все и поняли, что Саша — он из народа человек, не придуманный. Реальный. Александр пел много. В сопровождении баса все было очень круто. Драйва, конечно, не было у них тогда. Да и нахер он нужен. Народ разгорячился. Мороз спал. Стали скидывать шубы, танцевать. Несколько человек на том концерте умерло от разрыва голосовых связок, когда они выкрикивали в морозный воздух ДК:
— Пиздец!
— Пиздец!
— Пиздец!
Зе взял гитару и заиграл. Студенты заулыбались, видно, родные духи в воздухе закружились. Юрий принялся стучать по столу, изображая барабан. Петр едва рот открыл, чтобы петь, и все ему стали подпевать. И даже я стал подпевать, хотя слышал все это в первый раз.

Хай Гитлер.

Он многих убил, затравил.
Он рисовальщик несостоявшийся.
Его бог наградил
Медалью уставшею.

Припев:
Гитару давай.
Гитлер хай!
Длительность вдаль.
Бустер — хуярь

Люди боятся огня.
Люди боятся себя,
Потому что Гитлер — враг,
Или может быть он — правдивый человек.
Припев:

Он многих убил, затравил.
Он рисовальщик несостоявшийся.
Его бог наградил
Медалью уставшею.
Припев:

Мне нравилось, что никто в этом городе у меня ничего не выяснял. Я не люблю врать. Взламывая переписку Джона Вулфа в Интернете, я пытался узнать, ищут ли меня здесь, или же всем по-барабану. Все зависело от степени ущерба, мною нанесенного, а я этого никак знать в точности. Хотя то, что ущерб был, не вызывало сомнений, и мне стоило быть начеку даже здесь, в городе, который был мне почти родным.
-Я был однажды на собрании поэтов, — сказал Петр.
-Ты читал стихи? — спросил я.
-Нет. Я тогда не писал стихов. Мне казалось, что это — не по мне. Я хотел почитать стихи Александра Хуева.
— Они бы тебя не поняли, — заметил Зе.
-Они меня и не поняли.
-Но ты читал?
-Да. Я читал. Они меня знают. Но ведь как устроен человек! Наш город не такой уж большой, чтобы постоянно не встречать одних и тех же людей на улице. Но они нисколько не удивились — они меня не замечают, будто где-то в мире есть еще один такой человек, который вдруг вызвался почитать стихи прямо в эпицентре моральных пауков. Есть поэты, которых рвет. А есть те, которых лошили на улицах, и, прячась на крыше, они не знали, чем им заняться. Так они стали писать , онанируя втихаря. Они писали о любви, о колосьях, еще они констатировали факт, что Пушкин был. Они и сейчас только тем и занимаются, что констатируют факт, что Пушкин был. Пушкин, блядь, был. Как будто мы все этого не знаем. Как будто никого уже больше не будет.
Среди них очень много гомосексуалистов и педофилов.
Это факт.
Но, Но! Все это происходит лишь от того, что мы с вами ничего не делаем! Нам говорят, что есть правда, но разве это — наша правда?
Если бы в нашем городе жил Володя Высоцкий, он был подался в бандиты, потому что его бы никто в серьез не воспринял. Один поэт — кум руководителя отдела в администрации. Другой — кум другого кума. Третий — кум губернатора. Важно именно это. Слово «качество» не имеет никакого значения.
-Выпьем! — вскричал Зе.
-Выпьем! — ответил Юрий.
-Выпьем!
-Налей!
-Водки мне!
-За революцию!
-Революция!
Это слово звучало здесь, наверное, ежедневно. Но относительно Октября, это был еще глубокий, добомбистский период, и я был уверен, что дальше лозунгов и возлияний ничего не пойдет. Если б у них были деньги…..
Но сейчас очень много красивых вещей, и, появись они, деньги, их тут же захочется потратить именно на них.
Пещера Аладдина — ничто в сравнении с современными магазинами!
Стройные ряды музыкальных центров.
VHS, уходящий в ночь разума.
DVD.
И, о, ты, король человеческой воли, сотовый телефон! Что золото в сравнении с тобой!
-Водки!
-Давай!
-За революцию!
Мобильная связь не была разработана спецслужбами. Но оболванивание масс за счет цветных экранов, камер и полифонии вряд ли происходила без их наблюдения.
Чак Паланик, по большому счету, пассажир.
Еще, будучи под подозрением, я разрабатывал план побега. Я знал каждое свое действие от «А» до «Я». Пакет с поддельными документами лежал в надежном месте. Существовал способ моментального удаления данных со всех жестких дисков. На флэш носителях у меня вообще ничего не хранилось: я знал, как легко это делается. Средь бела дня ты замечаешь двух сомнительных чуваков, которые появляются из ниоткуда. Нет, они не идут за тобой вслед, они тут же хватают тебя под белы рученьки. Тут же откуда ни возьмись, появляется флэш-карта. Вот и улики.
Конечно, никто не даст гарантии, что это — именно ваша карта и именно ваши данные. Но это уже другой вопрос.
Когда взяли A.S. Antysoft, альтернативная среда впала в отчаяние.
О, A.S. Antysoft! Ты — Нео мира нашего. Кто тебя избрал? Матрица ли сама тебя нашла, чтобы не скучно было ей от своего могущества. Ведь Пифия — она сама почти что матрица. Она почти что так и сказала Нео. Я поражался тому, как, будучи богом, A.S. Antysoft сохранил свою простоту в людях.
Но ему дали 15 лет.
Это испытание.
Мне, может, стоило пойти за ним, чтобы понять, что свет истины где-то далеко, что нужно пройти….
И что я здесь делаю?
У меня есть фальшивые документы. Но теперь я так обнаглел, что положил их всех в долгий ящик. Даже брат мой, у которого я сейчас живу, нихрена не спрашивает. По/х. Он — сварщик. Моя область кажется ему сферой богов.
Почему я вернулся из Штатов? А х.е. знает. Надоело. Янки. Пуританство. Для этого и существует Шварценеггер, чтоб от скуки у людей говно в жопе в камень не превращалось.
— Вот еще одна песня, — сказал Петр.
— А давайте вмажем! — предложил здоровяк-студент Саша Сэй.
— Да, да, — отозвался Саша худой, — надо въебать.
Петр влез в стол, и две бутылки достал. В воздухе ощутился эфир. Я имею в виду ощущение, которое прозрачно, когда всем хорошо.
Водка полилась. Девочки оторвались от хитроумного своего курения, смазанного помадой, протянули ручки к бокалам. Зе влез в холодильник, вынул капусту на тарелке, два соленых огурца, помидорчики и шмат сала. Сало порезали на досточке. В ней завиднелась прослойка мясца.
…Фаст-фуд. Огромная страна пищевой резины. Еще немного, и мы обгоним ее в деле опластмассивания продуктов, и кто из нас будет круче, уже никто теперь не знает.
A.S. Antysoft никогда не спал, потому что известно, что 60% мозга ночью не спит — какая-та гадость промывает реестр, и мы видим сны. Он их видел прямо в машинном коде. От этого он не заботился о безопасности. Создатели assembler могли отдыхать — их породила матрица. A Antysoft был ярлыком бога на рабочем столе всей этой мировой каши. Он, бог, матрицу-то и создал. Только наплевать ему на судьбы. Не мы ведь его дети, а она.
— Хуевая водка, — сказал Юрий, запивая водой.
— Нормальная.- ответил я
Зе, заиграв, решил спеть. Говорили, что он то ли учится, то ли уже отучился по классу вокала в Самаре. Может, бокала, а не вокала?
Вокала, конечно же, у Зе никакого не было. А, впрочем, зачем он? Я, например, используя «My_real_voice» могу засунуть в жопу целое поколение наших певцов, ибо как их и не засунуть? У них у многих — и классы вокала, и классы бокала.
Это — иной мир. Сфера, которая транслирует свои внутренности населению.
-Смотреть! — командует она.
Но это волновало не меня. Я был человек операций и операндов, и меня интересовала лишь практика — радостная, будто созерцание Будды.
A.S. Antysoft…
Но хватит о нем. 15 лет. А я — здесь. Я даже не могу продать ряд своих наработок. Некуда продавать. В Москве ее не поймут, да если и поймут, то не заплатят, как надо.
Там — другой бизнес. Хотя, несомненно, торговать можно и там. Русская торговля — это медвежий рынок. Но пока мне на это наплевать.
-Существует армянское видение вопроса, — сообщил Петр, — а есть — и туркменское отношение к делу. Это то, когда цель твоей жизни — искать тех, кто ниже, и тех — кто выше. Не важно, каков тот, кто выше. Ты тут же поджимаешь лапки и начинаешь танцевать. Даже если тебе предлагают съесть говно, ты вряд ли откажешься. Очень важно добиться, прорваться, чтобы не все были для тебя господами. Для этого к равным нужно относиться более, чем настороженно, и никогда не слушать их советов. Господа требуют подражания в деталях. Детали — самое важное. Не обязательно познавать суть того, как они прорвались, прогрызлись в господа….. Армянское видение — это умение действовать сплоченно, семейной командой. А-ля, мама, папа, я — спортивная семья.
Мир на земле.
Я хорошо помню этот роман.
Там были роботы-революционеры, а здесь был Петр, который разжигал сердца, и хотелось кричать, стрелять своими эмоциями, распаляясь все сильнее.
Мир на земле.
Зе запел своим бокальным голосом:

Серый день.

В серый день
Никто не умрет.
Потому что сирень
Никого не зовет.

А в кустах — ебатория,
Аж шелестит туман,
Это — хуя акватория,
Злой океан.

Припев:

Зачем это, я не знаю.
Но о космосе далеком я мечтаю.
В жизни есть тунец.
Плавает, он, плавает.

Короток его конец,
Вот пришли менты
с облавою.
Припев:

Кровать.
Поутру живет кровать,
Кто хочет в ней чесать.
Сон гуляет по стеклу,

Кто он, кто он, я ебу.
Есть зверки на свете.
Скучно, плохо им от нихуя.

Опасайтесь, дети.
Они скажут вам — хуя!

Потом все аплодировали.
Потом выпили.

— Александр Хуев умер в 1994-м году, — произнес Петр.
Я представил, как закончилась целая эпоха Севера русского. Как героин перестали возить в чемодане, или в гитаре Бобровского завода музыкальных инструментов. Венечка писал свою водка-кибер-поэму в строительном вагончике, так как чувствовал, что вся его жизнь — строительный вагончик. И побег — это прыжок из медленнососущего болота. Ты можешь отрицать общества. Можешь напиться и упиться. Но кто тебе там даст денег? Кто будет кормить тебя?
Есть только одно место, где всегда лучше, чем здесь.
Александр Хуев возил наркоту и пел для друзей. И я тоже куда-то шагнул. Только я — не они, я среди лучших — не лучший. И мне им никогда не стать.
— Короче водка — водкой, но он, видно, понял, что жизнь скучна. С такой фамилией на эстраду не пустят, и будут там править Пугачева и Киркоров, Кобзон и Ко. Присел Александр на кокаин. Оттого и помер.

http://samlib.ru/s/sergej_r/01pankomat_clear_version.shtml

Чашка кофе и прогулка