Правительство города, где до сих пор есть проспект Бакунина и шоссе Революции, должно поддерживать пламенных анархистов – и действительно, дома в Петербурге сносятся с большевистским размахом, но на их месте возводят времянки, словно хорошо понимают свою предтеченскую сущность и готовы со смирением повторять: «Грядет креплий мене вслед мене, емуже несмь достоин преклонься разрешити ремень сапог его» (Мк. 1.7.). Решив пересматривать…
Конец света с давних пор стали путать с концом нынешней цивилизации, наставшим по глупости (война) или случайности (что-нибудь прилетело). Этому немало способствовала коммерческая привлекательность научной фантастики, ясно видная и в подборке конкурсных работ. При слове «апокалипсис» на ум сразу приходит что-нибудь из нее, (есть идея – есть «IKEA»), хотя есть и Фродо с его кастрюлями, которые надо выбросить в пропасть,…
Вступление Любое слово – это иероглиф. Иероглифический язык, возможно, предшествует «алфавитному», как первая письменность – последней. Раз так – попробуем подойти к словам, как к иероглифам, оговорив сразу, что смыслов в иероглифе множество, вплоть до того, что предшествует знаку, «втекает» в него, и вытекает, как в Книге перемен. И что смысл всегда есть, и был изначально; то есть отбросим гипотезу…
Продавщицы слетелись на голую старую тряпичную куклу и хлопочут над ней: надо сшить кружевное платье, найти для нее жениха. Кукла хнычет, когда ее теребят — какой ей жених. Магазин забыт. Чтобы оказаться в букинисте из последнего фильма Шванкмайера, достаточно отыскать на полке вот такое, завернутое в грязный мешок. Я люблю запах свеж… старой бумаги.
Стихи: John Donne, An Anatomie of the World. В детстве я любил читать книжку Ярослава Голованова «Этюды об ученых». Вернее, только концовки этюдов, где описывалось, как эти ученые умирали, их последние слова. Только недавно я прочел их полностью, коротенькие, как сама жизнь, которая: Alas, we scarce live long enough to tryWhether a true made clocke run right, or lie. То…
Нищенка сидела возле скалы-фонтана с радостными мордами лошадей и чудовищ. Она была в белом, от юбки до глухого платка. Деньги она собирала во внушительную жестяную банку из-под конфет, простелив ее вырезкой с изображением Девы Марии. В руках – бормотал и хрипел приемник. «Икона» при ней была наделена третьим измерением, отчего напоминала ящик, за стеклом которого жутковато моргал румяный волоокий Христос.
Современные римские книжные, надо сказать, довольно интеллигентны, но страдают двойной наценкой за лоск и продают книги, лишенные истории. Римские букинистические магазины возникают внезапно, как моменты между прошлым и будущим, словно снимки, выхватывающие островки европейской культуры из борьбы «третьих стран» за выживание, которая, как любая хроническая болезнь, одновременно вызывает сострадание и утомляет, но никогда не впишется в давно почившую в звании…
Книга о сочности жизни, но книга сумеречная, то ли от кроваво-плотского налета этой сочности (как и должно быть), то ли от цвета страниц – 36-й год, и кто-то из моих предков не вернул ее в ташкентскую библиотеку тоже очень давно: срок проставлен выцветшими чернилами. Как у Вернера Херцога, грозившегося, что поедет в Антарктиду с условием: он не будет снимать пушистых…
Забавно, как эти книги нашли друг друга. Сколько пришлось пережить французской: паровозное путешествие в саквояже из Парижа, лавка где-нибудь в Офицерской, чьи-то шкафы, куда доносится почти неизменное дребезжание трамвая и такие разные звуки патефона, радио 30-х, бобинника и транзистора. Потерю обложки. Другая, прежде чем попасть в мою коллекцию словарей, пережила не меньше. Безусловно, они опытнее и умнее меня — очередного…
Музыка погибшего царства не должна исполняться в храме предков, алтарь шэ погибшего царства не должен быть показываем небу, а ритуальные сосуды погибшего царства должны быть выставлены в зале дворца как предостережение победителю. Весны и осени господина Люя. В ногу со временем давно не ходят, а ездят – иначе за ним не угнаться. У меня денег на машину нет, и хожу…