– Знаешь что? – в один прекрасный день сказала вдруг Татьяна, наливая Сашке второй половник его любимого харчо. – Давай поедем к морю? Что это мы тут киснем!
К морю!
Сашка так давно об этом мечтал, что не верил своему счастью, которое было бы совсем полным, если бы с ними могла поехать Ляля – но она никак не могла, и даже Сашке было ясно: Наталью Львовну нельзя оставлять одну. Лялька тоже огорчалась, но не подавала виду, и утешала Сашу:
– Зато ты мне все расскажешь! А то, кому бы ты рассказывал? И ракушку привезешь! И камушков!
Но Саше больше нравилось все переживать вместе с ней, а без Ляльки он и половины не заметит и не разглядит, да и вообще с ней веселей. Они так привыкли друг к другу, так тесно приросли один к другому – словно две горошины в одном стручке, и не подозревали, что еще чуть-чуть – стручок лопнет, и разнесет их в разные стороны беспощадный ветер перемен.

Поехали Сорокины в Алупку – дикарями. Сняли крошечную комнатенку с двумя койками, до моря было далековато, обратно приходилось долго лезть в гору, но какая разница – море, солнце! Виноград, свисающий с лозы, что заплела весь внутренний дворик; инжирины, упавшие на жестяную крышу сарая и завялившиеся на солнце; молодые грецкие орехи; персики – огромные как луна, встающая над морем; красное вино из бочки, которое Сашка попробовал впервые; чайки, цикады, дельфины – дельфины! И летучие мыши по ночам, которых до визга боялась мать, а Сашка мужественно выгонял полотенцем. Они оба мгновенно загорели, Татьяна помолодела лет на десять и к ней то и дело клеились какие-то мужики, а Сашка ревниво пыхтел. Один вообще пристал:
– Пацан, познакомь с сестрой-то!
– Это моя мама! – сказал с возмущением Сашка, а Татьяна хохотала.
Они съездили в Никитский ботанический сад и в Ливадию, прогулялись по Царской тропе, катались на лодке по лунной дорожке, и были так счастливы, как никогда в жизни; а когда Татьяне хотелось ночью поплакать, она тихонько уходила в сад, где в траве шуршали ежи, а по огромному дереву грецкого ореха пробегали неугомонные белки. Сашка все время представлял, как удивлялась бы Лялька всему на свете: и морю, и Воронцовскому парку с лебедями и фонтанами, и дельфинам, и цикадам, и персикам; как боялась бы она слезать в море с громадных камней, а уж летучие мыши напугали бы ее и подавно! Две недели пролетели стрелой, и когда Сашка, приплясывая от нетерпения увидеть Лялю, стоял на автобусной остановке с пакетом абрикосов в руке и дыней под мышкой, редкая женщина, проходя, не оглядывалась на него: длинноногий, стройный, загорелый, с выгоревшими до белизны волосами он так и светился юностью, энергией, жаждой жизни! И был так похож на отца – нравилось ему это или нет.
Отдав дыню и абрикосы Наталье Львовне, Сашка побежал в сад, где Ляля собирала ягоды к чаю. Увидев Сашку, она чуть не бросилась ему на шею, но смутилась, и он тоже, а как еще выразить свою радость, они не знали.
– Сашка! Какой ты красивый! А черный! Прямо негр! И гладкий такой! Можно потрогать?
Он с гордостью согнул руку в локте, демонстрируя ей мускулатуру, и Ляля осторожно погладила его теплой ладошкой, которая на фоне Сашкиного загара казалась совсем бледной. И когда она провела рукой по его коже от локтя до плеча, забравшись под короткий рукав футболки, он вдруг почувствовал что-то такое… странное, что весь покрылся мурашками. Лялька тоже резко отдернула руку, как будто обожглась:
– Ну что, пойдем чай пить?
Они стояли в заросшем малиннике, как в лесу – ягоды уже почти сошли, листья подвяли, редкие осы разочарованно кружили среди колючих веток, невидимая среди листвы птица четко выговаривала: «А ты Витю видел? А ты Витю видел?»
– Ты поцарапалась…
– Где?
– Вот, на плече…
Она повернула голову, приподняв плечо:
– А, заживет! Пошли?
Но Сашка смотрел, как зачарованный, на ровную ярко-розовую царапину на ее белом плече, потом, не сознавая сам, что делает, нагнулся и провел языком по нежной, чуть солоноватой на вкус коже – по царапине…
– Ай! Ты что? Щиплется же! Зачем ты это сделал?!
– Не знаю…
Она смотрела на него во все глаза, медленно краснея – у него тоже горели щеки и уши, а потом они неожиданно поцеловались неловкими, сладкими и чуть липкими от малины губами. И в ту же секунду бабушка закричала им из дома:
– Дети! Ляля, Саша! Чай готов!
Они пили чай, словно ничего такого не случилось, и Сашка рассказывал про Крым, а Ляля с бабушкой дружно ахали и смеялись, но потом, когда Лялька пошла провожать его до остановки, они еще раз поцеловались, уже более уверенно.
Он стал приходить каждый день. Порой Ляля была занята – она давала уроки немецкого языка маленькому очкастому пацану, сыну бабушкиного знакомого – малец был очень серьезный, и Сашка веселился, видя его сосредоточенную мордочку: тот на ходу бормотал немецкие глаголы. Но чем бы они оба не были заняты, в течение дня всегда выпадала минута, когда, осторожно соприкасаясь неумелыми губами, оба словно проваливались в темную, дышащую истомой бездну. Они даже не обнимались – прикоснуться друг к другу было страшнее, чем поцеловаться, только один раз Сашка нежно провел пальцем по Лялькиному белом горлу – до ключиц, хотя больше всего на свете ему хотелось потрогать ее грудь, которая так соблазнительно выглядывала из выреза сарафана, когда Лялька нагибалась. Потом они осмелели настолько, что поцеловались с открытым ртом, и это было так сильно и остро, что оба испугались и смутились. Неизвестно, куда бы завели их все эти поцелуи в кустах, но тут настало первое сентября…

https://www.litres.ru/book/evgeniya-perova/drug-detstva-20648167/