Нельзя сказать, чтобы «Кокора» — это роман, который призван перевернуть словесность и задекларировать новое начало. Однако, в мире современного манускрипта, требуется квалификация копателя. Ведь нельзя сказать, чтобы искусство не было коммерциализовано и раньше. Другое дело – рамки, имена игроков, общий уровень. Представим себе, что всю сферу какого-нибудь волейбола заняли дельцы, которые считают, что играть нужно не мячом, но яблоком, или, скажем, арбузом. Попробуй, докажи им, что все наоборот. Учитывать же надо место и время (тут впору вспомнить работу Рока «Волейбол», где игры проходили в аду, а вместо мяча была голова).

«Кокора» — это много всего:  миров,  лабиринтов, музыки, страсти. Переплетения. Работа мозга. Требуемая читательская квалификация IQ100+.

Сюжет романа: Страницы из жизни литературного негра 

Симон Патаки, венгерский писатель из Кечкемета, много лет работает литературным негром — «призраком», штампующим коммерческие романы для индийского рынка. Внутренний диалог Симона не остановил бы даже конец света. Он размышляет о природе творчества, о «ментальных монстрах, страшней монстров реальных», о том, что графомания стирает острые углы подобно тому, как море превращает острое стекло в покатый камушек.

«Посмотри на любого писателя — все ли из них безопасны?» — спрашивает он себя, и в этом вопросе — вся драма художника, осознающего чудовищную силу воображения.

Жизнь его течет размеренно: редкие встречи с другом Мориком, наблюдения за собратьями по перу — графоманкой Иреной, уехавшей покорять Нью-Йорк, плодовитой Лидией, штампующей по три романа в год, стареющей Анаской, чья красота давно увяла. Всё меняется, когда Симон откликается на загадочное объявление компании из Лихтенштейна.

После серии абсурдных тестов (включая вопрос о делении на ноль) он оказывается в Вадуце, где знакомится с прекрасной Лорин и карликом Францем. Суть работы открывается через контакт с устройством — электронной мухой, которая так и называется – Кокора. Надев шлем, оператор способен не только управлять насекомым, но и погружаться в параллельные миры, населенные говорящими мухами, жуками-философами, комарами-дорожниками и поэтом Джоном Сахаром.

Реальность начинает двоиться. С одной стороны — шпионские задания в Буэнос-Айресе, слежка за офисом компании DTS, коллеги — гиперсексуальная Лолита, молчаливый Кьерк, загадочная Мария. С другой — путешествия по Синей Бутылке, Зортексу и Большой Бутылке, где Симон (уже как Кокора) женится на Леди R. (операторе вражеского гаджета), слушает одностишья Джона Сахара и узнает тайны мироздания от профессора Тонконога.

Параллельно разворачивается охота за технологией. Команда Симона играет двойную игру, его пытаются продать конкурентам из Утиной команды. В финальной перестрелке гибнут почти все. Симон, используя способность управлять мухой без шлема, расправляется с врагами, спасает напарника Отто и улетает в Нью-Йорк. В самолете он встречает женщину с удивительным взглядом — словно сама героиня его будущего романа сошла со страниц черновика.

Поэтика: Между документом и сновидением 

Поэтика «Кокоры» строится на тонкой грани между предельной достоверностью бытовых деталей и абсолютной свободой сновидческого дискурса. Кечкемет прописан с фотографической точностью — улицы, кафе, разговоры с Мориком, «Etterem Es Bar», где Симон потягивает вино. Но рядом с этой документальностью соседствуют описания Синей Бутылки, где «крыши танцуют», а «солнце носит солнцезащитные очки и улыбается».

Этот контраст создает эффект двойного зрения, который становится главным оптическим принципом романа. Симон постоянно видит два мира одновременно — даже сняв шлем, он продолжает воспринимать сигналы Кокоры, словно второе зрение стало неотъемлемой частью его существа.

«Он вдруг понял, что видит оба интерфейса, при этом, одна муха была рядом, при нем, но где же находилась вторая?»

Это раздвоение проецируется на всё повествование: каждый предмет, каждый персонаж, каждое событие имеет как минимум два смысла, два прочтения, два уровня существования. Анаска одновременно — и реальная женщина, «большая массивная», и призрак прошлого с «сливовым взглядом». Лорин — и холодная начальница, и паучиха из кошмара, и рыба, плавающая в океане сна.

Особая роль в этой поэтике принадлежит сновидениям и пограничным состояниям. Сон здесь не противопоставлен яви, но составляет с ней единый континуум. Симон встречает во сне Лисию, говорит с ней о прошлом, и эти разговоры оказываются значимее многих реальных диалогов. Лорин является ему на берегу океана, и эта встреча в астрале важнее всех служебных переписок.

«Сознание — страна странная, а подсознание — безбрежный океан, из которого хочется выбраться», — думает Симон, и эти слова можно считать авторской декларацией.

Музыкальная ткань романа 

Музыка в «Кокоре» — не просто фоновое сопровождение, но структурообразующий элемент, организующий повествование по законам симфонического развития. Роман буквально пронизан цитатами, отсылками, названиями альбомов и песен, создающими плотный интертекстуальный слой.

Список музыкальных упоминаний впечатляет разнообразием: от венгерского рока (Scorpio, альбом «A rohanás» 1974 года) до американсокго хард-рока (WASP, «When your madman’s raised to king»), от AOR (Outside edge) до электроники (U96), от металлических баллад (Trees of Eternity) до классического рока (Bon Jovi, Nazareth, Scorpions, Extreme).

Каждое упоминание музыки несет смысловую нагрузку. Когда Симон едет в машине с Отто и ставит Scorpio, это не просто ностальгия по молодости, но и способ установить контакт, обозначить свою идентичность. Когда он слушает WASP через усилитель мухи, вторгаясь в приватное пространство Мартит, музыка становится инструментом шпионажа, способом синхронизации с иной реальностью.

«102 Fm играла песня WASP», — и этот сигнал из эфира оказывается важнее многих визуальных данных.

Особое значение приобретает сцена, где Симон покупает гитару и подключает ее к процессору, вспоминая, что когда-то мечтал играть как Ван Хален. Этот жест — попытка вернуться к себе, восстановить утраченную идентичность, напомнить себе, что он не только «литературный негр» и оператор секретного гаджета, но и просто человек, способный извлекать из струн звуки.

«Он создал новый пустой файл. Одна десятая Ван Халена. Приключения Литературного негра в Африке», — и в этом соединении музыки и литературы, гитарного риффа и писательского замысла, проступает авторская идея о синтезе искусств как пути к полноте бытия.

Музыка становится и способом ухода от реальности, и одновременно — способом более глубокого в нее погружения. Отто рассказывает о Боровски, который «запускал музыку, через сеть переходил на свой смартфон, включал музыку и летал через музыку». Эта способность — не техническая, но метафизическая — оказывается доступна и Симону.

В финале, когда Симон едет по Буэнос-Айресу после перестрелки, он включает Extreme, и песня «Cynical fuck» звучит как комментарий ко всей его жизни, ко всей этой странной истории, в которую он оказался

Поэзия внутри прозы: Одностишья Джона Сахара 

Особого разговора заслуживают «одностишья» Джона Сахара — этот придуманный автором жанр представляет собой уникальное явление, нечто среднее между хайку, философским афоризмом и абсурдистской поэзией. В коротких, парадоксальных формулах здесь выражена квинтэссенция всей поэтики романа.

«Время нельзя измерить временем, но сахар можно измерить сахаром».

Эта строка может быть прочитана как манифест автореферентности, замкнутой на себя вселенной, где каждый элемент служит мерой лишь для самого себя. Время не имеет внешнего измерения — как и сознание, как и бытие. Есть только внутренняя шкала, только самоощущение, только пульсация собственного существования.

«Сахар белее времени, и потому — трепещи, если ты — всего лишь геометрическая фигура».

Здесь сахар возвышается над временем, становится субстанцией более чистой, более абсолютной. Геометрическая фигура — абстракция, лишенная сладости бытия, лишенная вкуса, лишенная жизни. Трепет перед сахаром — это трепет перед полнотой существования.

«Не грех разучиться летать, потому что плавать ты никогда не научишься».

Парадокс, переворачивающий привычную логику. Летать — дар, который можно утратить. Плавать — навык, который недоступен в принципе. Но может быть, речь о другом: о двух способах бытия в мире, один из которых — временный, другой — вечный? О двух состояниях души, одно из которых — парение, другое — погружение?

«Фруктоза имеет синий цвет».

Абсурд, доведенный до совершенства. Фруктоза бесцветна, как любой сахар. Но в мире Джона Сахара возможен синий сахар, как возможна любая трансгрессия, любой выход за пределы данности.

«Мир без паука, мир без паука, мир без паука».

Заклинание, мантра, попытка словами вызвать иную реальность. Повтор triplum — магическая формула, призывающая отсутствие, пустоту, освобождение от хищника. Паук в романе — не просто насекомое, но символ угрозы, смерти, пожирания. Мир без паука — это мир без страха, без насилия, без конца. Но возможен ли он?

«Добро, рассыпчатое и хрустящее, и больше ничего — ни для кого, ни для чего».

Добро здесь лишается субъекта и объекта, становится чистым качеством, субстанцией, существующей сама по себе. Как сахар. Как счастье. Как любовь в своей предельной форме — «не обязательно любить кого-то конкретно, если вы напитались любовью, вы любите без причины».

Эти одностишья возникают в романе как вспышки, как озарения, как голос иного мира, прорывающийся в ткань повествования. Они не объясняют, но высвечивают. Не декларируют, но мерцают.

Эзотерика звука: Музыка сфер и гул насекомых 

В мире насекомых музыка играет особую роль. В Синей Бутылке очень любят вальсы, популярны такие композиторы, как Суперфлай, Грассхоппер, Григ, Кавальетта, Пулсе. Существует жанр игры на бутылках — «собрались празднующие в круг, взяли бутылки и стали в них дуть, и это был ритм». Певица-стрекоза поет оперные арии, а «все гости и есть музыканты».

Эта всеобщая музыкальность противостоит разобщенности мира людей, где каждый заперт в своем «я», где коммуникация затруднена, где «люди слышат только себя». В мире насекомых музыка — универсальный язык, доступный всем.

Но есть и иная музыка — та, что звучит в снах и видениях. Симон слышит скрипку Ференца Листа («Фауст») в виртуальной квартире Колаша. Ему снится, что он — Джеймс Дин Брэдфилд, и он поет «Motorcycle Emptiness». Эта песня группы Manic Street Preachers с ее мрачной поэзией («Life lies a slow suicide», «Under neon loneliness motorcycle emptiness») становится лейтмотивом отчуждения, пустоты, бессмысленности существования в мире чистого потребления.

«All we want from you are the kicks you’ve given us», — эта строка звучит как приговор поколению, утратившему способность к подлинному переживанию, довольствующемуся суррогатами, «кайфом», который дают ему медиа, технологии, индустрия развлечений.

Симон, погружаясь в мир Кокоры, пытается вырваться из этой пустоты, обрести подлинность. Но каждый раз оказывается, что и там, в мире насекомых, действуют те же законы, та же борьба за сахар, те же игры власти и подчинения.

Философия сахара и музыка бытия 

Центральная метафора романа — сахар — оказывается тесно связана с музыкальной темой. Сахар — это не просто вещество, но принцип гармонии, настройки, резонанса. В мире насекомых сахар упразднил борьбу, стал основой цивилизации. В мире людей он оборачивается наркотиком, зависимостью, подменой подлинных чувств суррогатами наслаждения.

Но есть и третий смысл — эзотерический. Сахар как «музыка сфер», как вибрация, пронизывающая всё сущее, как та сладость бытия, которую способен ощутить лишь тот, кто научился слышать.

«Сахар — это то, что сближает», — говорит профессор Тонконог. Музыка — тоже сближает. И танец, и любовь, и общий ритм, в котором пульсирует вселенная.

Когда Симон и Леди R. танцуют на своей виртуальной свадьбе под музыку цикад и вальсы композитора Абдурахмана Рощина (слепня), они приобщаются к этому космическому ритму. Пусть иллюзорно, пусть только в мире грез — но этот опыт подлиннее многих реальных событий.

«Как мне всё тут нравится», — говорит Леди R., приступая к абрикосовому джему. В этой простой фразе — вся тоска по утраченной простоте бытия, по детской способности радоваться сладкому, по той музыке, которая звучит в каждом атоме мироздания.

 

Энциклопедия музыкальных кодов 

Музыкальные отсылки в романе образуют плотную сеть, требующую от читателя определенной эрудиции, но не превращающуюся в самоцель. Знание групп и песен не обязательно для понимания сюжета, но обогащает восприятие, добавляет новые смысловые обертоны.

Greta Van Fleet, которые Симон включает перед заданием, отсылают к 70-м, к Led Zeppelin, к эпохе, когда рок был не просто музыкой, но образом жизни, философией, религией. Pretty Maids (альбом Kingmaker) — датский хард-рок, ностальгия по 80-м, когда Симон был молод и полон надежд. The Birthday Massacre, доносящиеся из окна в Синем Бутылке, — уже современность, электронное звучание, синтез рока и клубной культуры.

Каждое упоминание — маркер времени, эмоциональный ключ, способ вызвать у читателя определенный настрой. Но главное — музыка создает эффект саундтрека, который звучит где-то на заднем плане, сопровождая героя в его странствиях по мирам.

Голоса и тишина 

В романе много говорят о тишине. Симон ценит моменты, когда можно просто сидеть и слушать — тишину, ветер, собственные мысли. В мире насекомых тишина тоже важна — особенно в Зортексе, где «крыши — главный сахар», и можно просто сидеть на черепице, ни о чем не думая.

Но тишина эта — не пустота. Она наполнена той музыкой, которую слышит лишь посвященный. Музыкой сфер, гудением проводов, шелестом крыльев, ритмом собственного сердца.

«Он сидел на крыше, и здесь хорошо, и всё это подчеркивается прекрасной черепичностью крыш. Из окна ближайшего окна доносится музыка, и это — The Birthday Massacre. Да, очень современные насекомые там живут, раз слушают популярную группу».

В этой картине — вся поэтика романа: соединение несочетаемого, проницаемость миров, музыка как мост между реальностями. Насекомые слушают ту же музыку, что и люди. Значит, не такие уж они и разные. Значит, возможен диалог. Значит, есть надежда.

Стихи внутри прозы: Поэзия повседневности 

Помимо одностиший Джона Сахара, в романе присутствует и иная поэзия — поэзия повседневности, скрытая в обыденных вещах и ситуациях. Симон, как истинный писатель, умеет находить ее везде — в разговоре с Мориком, в утреннем кофе, в случайной встрече на улице.

«Сливовый взгляд. Нет никакого разума у сливы. Лишь синева и размер».

В этом коротком фрагменте — целая философия восприятия. Предметы и люди не обязаны быть разумными, чтобы быть прекрасными. Достаточно просто быть — синими, спелыми, тяжелыми от сока.

«Жизнь — это ржавый поезд. Он надолго приржавел к рельсам, но вот теперь что-то сдвинулось».

Метафора, вырастающая до символа. Ржавчина — не просто коррозия металла, но знак времени, знак остановки, знак смерти. И сдвиг с места — чудо, возрождение, шанс.

«Пыль моего сердца. Ветер на спичках».

Название первого романа Симона, которое можно читать как стихотворную строку. Пыль — то, что остается от чувств, от жизни, от надежд. Ветер на спичках — хрупкость, мгновенность, игра с огнем, которая может обжечь, а может и согреть.

Эта внутренняя поэзия пронизывает весь текст, делая его не просто повествованием, но лирическим дневником, исповедью, медитацией.

 

Вместо заключения: Симфония недоговоренностей 

«Кокора» — роман, который сопротивляется завершению, как сопротивляется завершению любая подлинная симфония. Последний аккорд не ставит точку, но растворяется в тишине, оставляя слушателя наедине с послезвучием.

Финал открыт: Симон летит в Нью-Йорк, встречает женщину, похожую на Монифу. Что дальше? Новый роман? Новая любовь? Новая игра? Или просто — продолжение жизни, с ее музыкой и тишиной, с ее сахаром и горечью, с ее вечным мерцанием между явью и сном?

«Никто не знает, для чего существуют такие места», — думает Симон о Вадуце. Эта фраза может быть отнесена ко всему роману. Никто не знает, для чего существуют такие тексты. Но они существуют — как напоминание о том, что литература может быть не только развлечением, но и музыкой сфер, и поэзией бытия, и тишиной, в которой слышно, как пульсирует вселенная.

Для читателя, способного эту музыку услышать, «Кокора» становится не просто книгой, но опытом — опытом погружения в иные миры, опытом встречи с самим собой, опытом приобщения к той сладости, которая «белее времени». И в этом ее главное — и единственное — оправдание.