Всегда говорят: хорошо было раньше. А отмотайте еще – так и еще лучше, по временной отрицательной шкале. Проза писалась суровым  челябинским языком. Наверное, в начале всей этой Интернет-катавасии казалось: что-то образуется, что-то войдет в рамки, но литература – все же не тот тип зоологии, где высшее заменяет собой предыдущие модели существ. Вышло ли что-то из австралопитека нулевых?

Вспоминается монохромный монстр Мошкова, где в начале нулевых тёрлось, шумело, воевало, стреляло.

«Борись»! – написала подружка мошко-дислоцированной писательнице Радде.

«Мы всегда будет бороться!» — отвечала та.

За что же боролись? Догадываться легко: прошли годы. Фильм Питера Джексона появился вчера после сегодня, завтра после позавтра, и актуальность борьбы за хоббитов и орков медленно сошла на нет. Собирательная Радда шла с мечом и рубила рубимое. А мы еще тогда обсуждали: что будет завтра? Появится ли слово? Как видим, никакое слово не появилось, орки заместились попаданцами, но самое страшное – даже сейчас, в 26-м году, пространство русского языка, в средне-писательском исполнении, выработала какую-то особую форму эволюции. Ведь, собственно, искать уже нечего. И это все – еще до появления ИИ. Пожизненный Эцих без гвоздей (гвозди – слишком остро, тут все без углов, без лица).

Наконец, на Западе появился ИИ, и мы его переняли. Семена сеют. Потом что-то растет. В литературе все зависит от почвы. Что ты ни кидай в эту землю, остаются одни лишь боевые крики. Помните «Ххек, бум, уй»? Конюшевский продолжил победоносную поступь, ломая свежие всходы попаданцства и позднего-детства-в-танчиках. Это ничего. Этого не поломать. Прочие Конюшевские, постарев, все еще генерируют живой, немного рубероидный, шершавый, кричащий от усохших эмоций, контент. Но боже – впереди – великая пустота. ИИ не простит.

Прямо сейчас «я» сочиню один лист в ИИ. Я взял за основу один роман про попаданцев и попросил робота придумать что-то в этом стиле.

 

Черт… Где эта Яшкина со своими аспирином? Мысль пришла откуда-то из вакуума, липкая и чужая.

Сознание включилось не плавно, а ударом. Будто кто-то щелкнул тумблером «Пуск» прямо в затылке. Сначала пришло ощущение — ледяное, мерзкое. Я лежал на чем-то твердом и бесконечно холодном. Металл. Точно металл. Запах — о боже, какой запах! — озон, перемешанный с прогорклым машинным маслом и чем-то сладковато-тошнотворным, как от старых, протухших конфет.

— Вставай, Светлов, герой-любовник, — проскрежетал рядом противный, картавый женский голос. Голос Лизы Готт. Узнать его было невозможно ни с чем — как скрежет ногтей по стеклу, только с немецким акцентом. — Ты проспал самую веселую часть.

Попытался пошевелиться. Тело слушалось плохо, будто чужое. Глаза открылись с трудом, и первый блик солнца ударил по роговице так, что я зашипел.

Вокруг был не лес. Не пустыня. Не разбитая трасса Красноярск — Дивногорск. Это было нечто средневеково-фантастическое, снятое с бюджетом в три копейки, но на полном серьезе.

Мы стояли на небольшой мощёной площади. Но брусчатка была выворочена. В воздухе висела гарь. А прямо передо мной, уткнувшись мордой в фонтан с высохшей водой, дымился… нет, не танк. Нечто, похожее на помесь парового котла с арбалетом, откуда торчали шестеренки. Рядом валялся труп в кожаной куртке с медными заклепками и с ржавым тесаком в руке.

— Где мы? — прохрипел я и услышал свой голос. Глубокий, бархатный, чужой. Я в свои сорок лет с похмелья кряхтел как старый диван, а тут — баритон.

— В Башне, идиот, — Яшкина сидела на корточках метрах в пяти, нервно перематывая тряпкой свою ладонь. Она выглядела… по-другому. Короткая стрижка сменилась пучком на затылке, вместо джинсов — кожаные штаны с заклепками, а на поясе висела не сумка, а здоровенный револьвер с барабаном на шесть гнезд. Яшкина, библиотекарь с районной детской «Библиотеки-филиала №3»! — Она зло сплюнула. — Тебя Готт пришибла дверью. Или ты просто ссыкло?

Я попробовал встать. Уперся рукой в грязь… и остолбенел. Рука была не моя. Вместо мягких, не знавших лопаты пальцев, на меня смотрела жилистая конечность с длинными, чистыми пальцами пианиста. И татуировка. Какая-то змея, вьющаяся вокруг запястья. На ней — треснутые золотые часы.

— Чего уставился? — фыркнула Лиза Готт. Она восседала на перевернутой бочке, лениво начищая ногти каким-то щербатым кинжалом. Она была… идеальна. Словно с обложки авангардного романа: асимметричная челка, выкрашенная в цвет воронова крыла, серьга-скелет в ухе, и при этом — строгий, почти офицерский мундир, перешитый под её худые плечи. — Зацените, Светлов, у тебя теперь членский билет этого цирка. Ты — лорд Светлов, недоучка-алхимик. И у тебя мой должок.

Тут меня скрутило. Та же судорога, что и у того мужика из моего прошлого сознания. Тело выгнуло дугой, позвоночник хрустнул, в голове пронесся калейдоскоп чужих воспоминаний: лаборатория, взрыв, зелье, драка с какими-то «стрыгами».

Я заорал. Не от боли — от количества информации.

Когда отпустило, меня вырвало желчью прямо на ту самую брусчатку.

— Ну вот, — хладнокровно констатировала Яшкина, заканчивая бинтовать руку. — Привыкай. Теперь ты не начальник отдела продаж, Светлов. Ты — низший аристократ в мире, где говно жрет огонь. И Готт теперь твоя «правая рука». Если, конечно, она тебя раньше не прирежет за тот самый должок.

— Какой должок? — просипел я, чувствуя, как на поясе болтается тяжелая связка ключей и непонятный баллончик с зеленой жидкостью.

Лиза Готт улыбнулась. У нее были острые, подпиленные клыки.

— Ты обещал жениться, дурачок. В прошлой жизни. И я не привыкла проигрывать споры. Ожидание было долгим, лорд Светлов. А теперь — бежим. Вон там, — она махнула кинжалом в сторону дымящейся улицы, где слышались хриплые крики и звон стекла, — эстеты в масках режут горла зевакам. Это наш шанс.

Я поднялся на ватных, но совершенно не моих — молодых, сильных ногах. Посмотрел на Яшкину (она закатывала рукав, чтобы достать револьвер), на Лизу Готт (та уже спрыгнула с бочки и грациозно, как пантера, потянулась).

— И куда? — спросил я обреченно.

— К коменданту, — хором ответили они.

— А кто здесь комендант?

Готт хмыкнула. Яшкина мрачно усмехнулась.

— Ты, Светлов. Очухался, командуй. Мы теперь твоя группа захвата. Слабоумие и отвага, мать твою.

И тут я понял самое страшное: я сейчас Светлов. Мне двадцать пять лет, я красив как античный бог, от меня воняет алхимической серой, и я должен спасать мир с этими двумя ведьмами, пока меня не пристрелил собственный должник. Голова прошла. Начался дикий, нечеловеческий интерес.