Писатель Алексей Анисимов отражает в своём творчестве  удивительные повороты судьбы. Они побуждают человека менять привычный путь, открывая в себе новые черты и стремления. Его роман «Лахайнский полдень» — история о том, как в обществе, сложно устроенном и закрытом для чужаков, герой-иноземец пытается стать своим.

Описанная, а вернее будет сказать, созданная и запечатленная вами Япония совершенно не похожа на ту, что представлена как в туристических путеводителях, так и в современных модных романах. Почему?

Туристические тексты и модные романы чаще фиксируют узнаваемые признаки страны — еду, ритуалы, визуальную эстетику, поведенческие детали. Экзотичность этих элементов сама по себе удерживает внимание читателя.

Меня же интересовала не сама страна как объект наблюдения, а пространство, в котором человек вынужден меняться. Причём не абстрактный герой, а современник, близкий русскому читателю. Я даже не выхожу за пределы общеизвестных «туристических» легенд, но через взгляд моего героя японская география, философия и ритуалы в романе считываются иначе — с другим смыслом.

Ваш сюжет — кинематографичен и буквально просится экран. Вы писали текст, рассчитывая на его визуальное воплощение?

Я вырос на кино, и это, безусловно, повлияло на мой взгляд.
Но я не писал текст с расчётом на экран. Скорее, кинематографичность проявляется как следствие мышления — через внимание к сцене, ритму и визуальной точности. Для меня важно, чтобы текст работал сам по себе и не нуждался в экранизации для большей убедительности.

При этом мне было бы интересно увидеть эту историю в другой форме — например, выдержала бы она многосерийность. Поэтому я спокойно отнесусь к формулировке «по мотивам» и к любой режиссёрской версии.

Вы верите в реинкарнацию? В то, что когда-то, столетия назад, вы были доблестным самураем и вели армию на приступ дворца своего злейшего врага?

Мне близка не столько вера в реинкарнацию, сколько идея повторяемости состояний и выбора. Человек может не быть самураем в прошлом, но оказаться в ситуации, где от него требуется та же внутренняя дисциплина и готовность к последствиям.

В этом смысле «прошлое» — это не биография и не карма, а структура поведения, которая проявляется в людях с иной судьбой.
Почему человек, родившийся в СССР, может выбрать путь самурая или ронина, не зная даже этих слов?

Эти вопросы для меня интереснее любой метафизики.

Как настоящий самурай должен прожить свою жизнь и как закончить? И возможно ли это в наши дни?

Важно не слово «самурай», а принцип. Те, кто обращался к философии Пути, обычно приходят к выводу: она строится не на мистическом героизме, а на дисциплине и готовности к последствиям. Сегодня это возможно — но не как стиль жизни, а как внутренняя позиция, лишённая, кстати, внешней романтики.

В романе же я иду от обратного и предполагаю судьбу человека, который встаёт на этот путь не столько из принципов, сколько из необходимости — как способ выживания в сложных обстоятельствах. На мой взгляд, такой вход в Путь ближе к его исходному смыслу, чем последующие романтические интерпретации.

Один из самых ярких эпизодов вашей книги – момент, когда герой заявляет о начале нового этапа своего пути. Он уходит с работы и получает подарок от шефа: «На лезвии, у деревянной рукояти, поблескивала выгравированная личная печать мастера.

— Помни, — сказал он сиплым голосом, — этот нож режет только лучшее».

В чем, на ваш взгляд, главный смысл этой сцены?

В этой сцене шеф не объясняет Асахи, как работать или жить дальше — он показывает, по какому принципу жил сам. «Этот нож режет только лучшее» — это не столько про качество продукта, сколько про выбор: всё лишнее, случайное, неподходящее должно быть отсечено.

После для Асахи наступит момент, когда ему придётся выбирать между рыбным ножом и самурайским мечом. И этот выбор он сделает.

Что в большей степени определяет путь главного героя, судьба или собственный выбор?

Отдельное решение редко кажется решающим, но их накопление формирует траекторию, из которой сложно выйти. Поэтому путь — это скорее последовательность выборов, которые со временем начинают восприниматься как судьба.

Случай при этом никуда не исчезает — он задаёт обстоятельства, в которых эти решения принимаются. Но именно выбор определяет, во что этот случай превратится.

Ваш главный герой романа родом из СССР. Вы сами оттуда родом. Как вы вспоминаете эту державу и то время?

СССР часто вспоминают как пространство жёстких рамок — систему, в которой многое было ограничено, но при этом были понятны правила.
Я же запомнил другое: отсутствие ответов на самые простые вопросы. Было ощущение, что смысл остался где-то в прошлом, на расстоянии нескольких поколений.

Со временем понимаешь, что такие системы формируют не только ограничения, но и определённый тип мышления, который ещё долго влияет на выбор человека.

Как отнеслись ваши близкие к вашей первой рукописи, а затем — книге?

Мне очень повезло с первым романом — поддержка была с самого начала, хотя тогда ещё не было понимания, каким станет финальный текст. Именно уверенность близких во многом и привела к тому, что книга была завершена и издана.

Когда она появилась в печати, восприятие изменилось: я увидел и удивление, и сомнение, и даже переживание. Тогда стало ясно, насколько важной была та ранняя безоговорочная поддержка — без неё, возможно, решиться на публикацию было бы гораздо сложнее.

Как будет называться и о ком будет рассказывать ваша следующая книга?

Черновик второй книги был написан параллельно с финальной работой над первой. Изначально она задумывалась как её противоположность. Если первая книга — о поиске себя во внешней форме, то вторая — о защите внутреннего мира. Герой здесь не стремится стать кем-то другим, но оказывается в ситуации, где вынужден сохранить себя.

В процессе работы история ушла глубже первоначальной идеи и вывела меня к теме выбора как такового. Для её развития мне пришлось обратиться к научным моделям, в том числе к квантовой физике.

В итоге получился философский технотриллер с названием «Слеза творца: квантовые сны».

Беседовал Алекс Громов