7.
Только давайте уж договоримся на берегу…
В.И. Чапаев
Вот странно. Январь ничем не отличается от февраля. Только длительностью. Казалось бы, день в январе прибывает больше (тридцать один больше двадцати восьми), да? Ни фига! В январе «прибавка» еле ползет. В феврале – прямо скачет. Семимильными шагами.
И солнце… Ведь совсем другое делается: ярче, блестящее (в смысле – БОЛЕЕ блестящее, сильнее блестит), даже цвет меняется, из белого становится желтым. Ну, правда! Насидевшись за зиму у горизонта, в феврале наше светило с каждым днем буквально взлетает выше и выше, подтаскивая за собой столбик термометра. Греет! А в застекленном пространстве – например, на моей лоджии – так прямо жарит.
Электрические счета (знаете, сколько лопает обогреватель?) тают наперегонки с почерневшими сугробами. Вроде пустяк, но месяц-два сама себе кажешься богатеньким Буратиной.
Это единственное время в году, когда не очень хочется откликаться на призывы заказчиков. А кто еще может звонить с утра? «Свои» выходят на связь ближе к вечеру, расправившись с очередной порцией работы и настроившись на заслуженную расслабуху. Да и вообще… Утро тыкает пальцем в расписание, щелкает секундными стрелками и завинчивает гайки. А вечер – время необязательных событий и легкомысленных удовольствий. Можно два часа валяться кверху (или книзу, как нравится) пузом, перечитывая книжку, знакомую почти наизусть. Можно пускать мыльные пузыри – многослойные: один, внутри еще один, внутри второго третий и так далее, на сколько умения хватит. Можно трепаться по телефону до того, что левое ухо нагреется до температуры яичницы, расплющится и начнет стекать книзу…
А утром все звонки исключительно деловые. Даже трубку снимать не хочется.
— Да…
— Здравствуйте. Могу я поговорить с Маргаритой Волковой?
— Говорите, — я пожала плечом. Всегда забываю, что абонент с «той» стороны меня не видит.
— Рита, меня зовут Лариса Евграфовна Замакина…
Честно? Сначала я даже не осознала – КТО это. Обалдела от «Риты». «Деловые» незнакомцы все больше разводят официоз: по имени-отчеству и т.д., и т.п. А если по имени – значит, сосватал кто-то из знакомых, из тех, кто «в курсе» и не забывает сообщить, что от обращения по отчеству я… ну, не зверею, конечно, но… дискомфорт какой-то появляется… в общем, лучше не надо.
И только секунд через двадцать до меня дошло – кто там, на той стороне провода. О господи! Неужели меня решили пригласить на поминки? Тогда почему «сама», а не Сергей Александрович, например?
— Здравствуйте, Лариса Евграфовна, — приветствовать свежеиспеченную вдову привычным «доброе утро» показалось мне бестактным. – Чем могу помочь?
Голос в трубке был прохладен, но дружелюбен:
— Извините, Рита, за беспокойство, но мне хотелось бы побеседовать с вами лично. Если это возможно…
Я быстренько прикинула: хоронить Замакина должны завтра-послезавтра (если судмеды тело уже вернули, но зачем бы, при отсутствии дела, его задерживать?), ясно, что у вдовы сейчас дел выше крыши, а она тем не менее звонит и хочет побеседовать, да еще и лично… Мое любопытство, отпихнув расслабленную безмятежность, завопило: хочу!
Поскольку не люблю приглашать посторонних в квартиру (хотя иногда приходится), предложила редакцию (вот народ обалдеет – Львовна второй день подряд появляется), Лариса Евграфовна же высказалась в пользу «нейтральной территории».
Договорились на кафе в километре от моей берлоги (меня туда – в кафе, а не в берлогу — время от времени Ильин вытаскивает). Половина кафе – обычный зал, половина – просторная терраса, обнесенная изумительно красивой узорной кованой решеткой. Летом ее обвивает виноград и хмель, так что любой нормальный человек устроится на террасе. Но февраль – пусть солнце уже и сигналит о весне – неподходящий сезон для уличных посиделок. Террасу занесло снегом, только с краю, где сквозь решетку бьет солнце, из-под сугробов выглядывают каменные плитки. Пришлось идти внутрь.
На мгновение пожалела, что начало дня: мой организм окончательно просыпается часам к двум, поэтому с утра еду не воспринимает. А кормежка тут изумительная – точно на тарелках у тебя не мясо, фасоль и овощи, а кусочки солнца. Хозяина зовут Дамир, и улыбка его сияет таким дружелюбием и гостеприимством, что хватает на всех даже вечером, когда гуляет одновременно пять-шесть компаний, не считая одиночек. По утреннему времени зал сиял пустотой, так что все гостеприимство рухнуло на меня.
Однако отбилась. Напустила на себя несколько скептический и отстраненный вид, и хозяин, кажется, заподозрил во мне замаскированного санитарного инспектора. Ну… по крайней мере перестал соблазнять меня всякой вкуснотищей и коньяком «за счет заведения».
Попросив кофе, я устроилась за дальним угловым столиком, у широченного подоконника, на котором дрых пестрый, под черепаху, лохматый котище. Кофе у Дамира подстать всему остальному: густой, как деревенские сливки, а аромат можно ложкой черпать. Наверное, даже Дюма-отец, поглощавший сей напиток галлонами, не смог бы пить «это» быстро. За десять минут ожидания я едва справилась с крошечной чашечкой.
Лариса Евграфовна даже не пыталась изображать безутешную вдову. Никаких эмоций, ничего нарочитого. Сдержанная деловая женщина. Женщина «НЕ»: неброские серьги, едва заметный макияж, удобные туфли в три моих зарплаты – никаких шпилек, абсолютно средний каблук – безупречный английский костюм (юбка чуть выше колена). Для десяти часов утра – идеально. Да, эта леди знает, что такое дресс-код, не понаслышке. Говорила она негромко и очень отчетливо (школьный опыт?), иногда в голосе проскальзывали металлические нотки.
Дамир мгновенно принес заказанный ею чай и даже не попытался навязать что-нибудь еще!
Если бы не телефонный разговор (плюс выстрел после него), который мы слышали с Мариной незадолго до обнаружения трупа, и не пропавший пистолет, безутешная вдова идеально подходила бы на роль убийцы. Честно признаться – очень симпатичного убийцы. К счастью, исчезновение оружия оправдывало ее на двести процентов. Пистолет – не иголка (если исключить какие-нибудь шпионские причиндалы), а в сумочке безутешной вдовы (собственно, тогда еще наверняка не вдовы) едва поместилась бы зажигалка. Что же до платья… ну, вы знаете, что такое платье-футляр. Когда я говорила Никите, что присягну – «этот человек пистолета не уносил» – я думала именно про Ларису Евграфовну.
Убийца или нет, время ценить она умела. И свое, и чужое. Не стала тянуть кота за хвост (тем более, что зверь на подоконнике, потянувшись, продемонстрировал абсолютную бесхвостость) и сразу приступила к делу:
— У вас наверняка куча дел, у меня сейчас тоже, но время не терпит. Так что, спасибо, Рита, что согласились на встречу, я постараюсь быть максимально краткой. У меня к вам деловое предложение. Профессиональное, — безутешная вдова, кажется, усмехнулась, во всяком случае уголок рта слегка дернулся. – Вряд ли данный момент Досин сочтет подходящим для размещения рекламы, значит, свой процент вы потеряете. Мой заказ может стать своего рода компенсацией. Я объясню, — она подняла ладонь останавливающим жестом, хотя я вовсе не собиралась ее перебивать. – Я хочу, чтобы вы написали статью… ну, скажем… «Как я стала свидетелем убийства». Конечно, не так броско, может быть, даже слово «убийство» не стоит в шапке использовать… впрочем, что я вам-то объясняю, я же ваши тексты читала – прекрасно умеете намекать и создавать впечатление, не называя ничего прямо. У меня неплохие отношения с прокурором города, но, боюсь, ему эта головная боль тоже некстати. Газетная публикация – именно сейчас, по горячим следам – может хорошо потянуть нужную чашу весов. Вы спрашиваете, зачем?
Вот честное слово, я не собиралась ничего спрашивать, глядела, как кобра на заклинателя. Лариса Евграфовна продолжала объяснения:
— У вас, говорят, неплохие связи в уголовном розыске? Тогда вы сами должны знать: будут возбуждать дело или спишут, как самоубийство? А если и возбудят, станут ли шевелиться или опять же закроют как самоубийство?
Я помотала головой, что можно было понять и так, и эдак, но она поняла правильно.
— То-то и оно. А это ни в коем случае не самоубийство.
— Из-за пистолета?
— Нет, — она слегка покачала головой и усмехнулась, — это, в конце концов, деталь, обстоятельство, которому найдут объяснение. Нет. Я говорю это по двум причинам: одна серьезная, другая… ну… она существует. Чтобы расставить точки над «i», я назову обе. Серьезная, как вы понимаете, — деньги, — и опять усмешечка. — Если это самоубийство, я останусь ни с чем. Ну, не совсем нищей, но практически на нуле. Конечно, у меня неплохой собственный бизнес, но, в конце концов, я пока еще законная супруга, с какой стати отказываться от положенного? При разводе я кое-что получила бы, при убийстве заплатят страховку, а самоубийство – случай не страховой.
— А вторая?
— Вторая… Этого просто не могло быть. Во-первых, человек в таком возрасте и с таким положением не стреляется вдруг, с бухты-барахты, я не могла не заметить, что он не в своей тарелке. Во-вторых… Согласитесь, Рита, прожив с человеком восемнадцать лет, примерно представляешь, на что он вообще способен. Так вот, Дима не способен покончить с собой. Во-первых, он чуть не панически боялся смерти и крови – даже рыбу не мог выпотрошить. Во-вторых, он совершенно не умел признавать собственных проигрышей.
— Как это? – удивилась я. – Говорят, бизнес таких не терпит.
— Тут другое. Он даже проигрыши умел считать выигрышами… ну… находил какие-то плюсы, выходы… не знаю, как объяснить. Делал вид, что никакого проигрыша вовсе не существует. И знаете – срабатывало. Конечно, я могла бы назвать только вторую причину – «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда», но, боюсь, вы мне не поверили бы. Вряд ли я похожа на борца за абстрактную справедливость. Месть? Покарать убийцу? За что, собственно? Мы ведь последнее время практически чужими людьми были, почти развелись. Вот вам, кстати, еще один довод. Какой провал, какой проигрыш? Дима новую жизнь собирался начать. С этой… Ариной Родионовной.
Очень хотелось спросить безутешную вдову, как выглядел Вадим Петрович во время ее посещения, но… Во-первых (черт, она меня своими учительскими «во-первых» и «во-вторых» заразила!) – бестактно, во-вторых…. Любое «необычное» – камушек для версии самоубийства. Мне же открытым текстом сказали – госпоже Замакиной это невыгодно. Так что, даже если что-то и было, все равно не скажет.
— Лариса Евграфовна…
Она вздрогнула.
— Рита, если вас не затруднит, называйте меня Лара, хорошо?
— Да пожалуйста, — я изобразила на физиономии маску полнейшего безразличия, хотя, что греха таить, было приятно почувствовать, что с этой безупречной женщиной у меня есть что-то общее – пусть это всего лишь нелюбовь к обращению по отчеству. – Вот вы говорите – и так уверенно – покарать убийцу. Есть какие-то соображения? Или это фигура речи?
— Да есть, конечно, — без малейшей паузы подтвердила вдова. — Даже больше, чем предположения. Мне кажется, я точно знаю. Только, — она усмехнулась, — если позволите, я этого вслух произносить не буду, очень уж все… зыбко. Бездоказательно.
— Но вы уверены, что точно знаете – кто?
— Да, наверное. Других вариантов просто нет. Только я не понимаю – как. Да и какая разница?
Она совсем не походила на свою тезку, героиню Пастернака. Но, к чему скрывать – я ей завидовала. Не деньгам, не тряпкам, не ухоженности – боже упаси! Завидовала ее уверенности, сдержанности, невозмутимости. Лара была как бренди, а я – типичное теплое шампанское. Оно вроде бы и шампанское, но, когда открывают бутылку, половина выплескивается, и никакого толку. Я тоже хочу быть женщиной «НЕ»!
Хотя сомнения меня обуревали изрядные. Лара вызывала не только восхищение, но и симпатию – а они, знаете ли, редко совпадают. Уже поэтому хотелось что-нибудь для нее сделать. Но… Это с одной стороны. А с другой – еще не потускнели воспоминания о том, как некая безутешная вдова использовала наивную Маргариту Львовну втемную. К счастью, фатальных последствий моя глупость не имела – так судьба распорядилась, я ни при чем, я только постаралась «после драки» исправить то, что поддавалось исправлению – сам сломаю, сам и починю. В общем, все закончилось вполне благополучно. Но осадок остался.
Так что стремление дуть на молоко боролось со стремлением бросить весь пыл души на то, чтобы это самое молоко побыстрее вскипятить. Что там говорил Арчи Гудвин? «Как назвать состояние человека, которого тянут одновременно в противоположных направлениях? – Аномальным!»
В таком раскладе нужен рефери. Да и все едино звонить начальству надо – написанный текст сам по себе в полосу не встанет, кто-то должен соответствующее указание выдать.
Шеф моей растерянности отнюдь не разделял. То есть, сперва он просто не поверил, что это я звоню – все знают (а он – лучше всех), что Маргарита Львовна отбрыкивается от криминальных тем руками, ногами и прочими, не столь удобоназываемыми частями тела, а тут вдруг нате! Ясно, что сперва босс решил, что это у кого-то из репортерской братии юмор такой. Странный. Оно конечно, с начальством шутить не очень-то принято, тем более с утра пораньше, но мало ли!
Затем, когда шеф осознал, что это таки я (не знаю, как насчет голоса, но, говорят, мою манеру речи ни с кем на свете не спутаешь, и подделать невозможно) – впал в детски безмятежный восторг. Однако ни здравомыслия, ни памяти, ни сообразительности от того не растерял. Хороший начальник, грех жаловаться. С полуслова понял мои сомнения, посчитал плюсы и минусы (реальные и потенциальные) для родной газеты, не забыл, что с творческими личностями надо разговаривать бережно – и столь же моментально, сколь нежно намекнул, что можно бы сделать интервью… Ну… и… хорошо бы с комментариями… но даже если без…
Все, что осталось недосказанным, было тем не менее вполне ясным. Во-первых, делая интервью, можно про собственную совесть (или что там у меня на ее месте) просто забыть. Не авторский материал (то есть, авторский чисто формально). Во-вторых, в отличие от упомянутого сомнительного случая (шеф меня в тот раз долго, чуть не месяц, утешал), никто никого ни в чем не обвиняет. Даже намеком. То есть, никого мы не подставляем. В-третьих, версия самоубийства и впрямь сомнительна (и откуда шеф всегда все знает? Мне информацию Ильин сливает, а шефу кто? Впрочем, какая разница?) И, наконец, в-четвертых, эксклюзивное интервью с безутешной вдовой, да еще практически в день похорон… Не надо быть журналистом, чтобы понять, как это… м-м… круто.
В каждой бочке меда меж тем есть своя – вы сами знаете, что. Я как-то сразу осознала, что следующие несколько часов мне придется провести за компьютером. Чтобы интервью увидело свет «в день похорон» (а они все-таки завтра, проклятье!), сдаться надобно нынче не позднее шести (и то номер придерживать придется), а после ваяния не грех бы еще и с безутешной вдовой текст согласовать, а на часах почти полдень. Ничего себе! Я-то думала, мы минут двадцать сидим.
Самое смешное было, когда шеф постучал себя по лбу (или где еще, я не видела, только звук в трубке слышала) и выразил некоторое удивление по поводу денег: мол, вообще-то за такие эксклюзивы газеты сами изрядно выкладываются, и вообще не плюй в колодец, мало ли что, о какой «джинсе» может тут идти речь?
Тут мне стало совсем весело. Я всегда почему-то веселюсь, чувствуя себя героиней какой-нибудь банальности. Вряд ли можно найти что-то более банальное, нежели эта фраза… как бишь там… про молот и наковальню. Да вы наверняка помните!
Отрывок из повести «Смерть в Замке», полностью повесть печаталась в журнале «Смена» в 2025 г.
https://smena-online.ru/archive
И ссылка на аккаунт автора в контакте, где по воскресеньям Елена публикует свои лимерики.