Литературный критик, а также писатель, поэт, обозреватель, наблюдатель с личным микроскопом и набором пробирок Элтон Иван уже традиционно задает вопросы писателю и литературному редактору Книгозавра Елене Черкиа.

Элтон Иван. Независимость автора от среды, времени, пространства, или хотя бы — текущего тренда. До какой степени это возможно? Что, если отпустить все поводья, вообще ни на кого не обращать внимания, писать без правил — не в плане контркультуры, а в плане, скажем, взгляда на жизнь. Возможна ли абсолютная свобода полета для писателя?

Елена Черкиа. Я бы сказала, что независимость автора во многом зависит от того, от чего автор зависим… Такой вот получился каламбур. Если автор не связан договором — крайнюю степень ограничений нам недавно продемонстрировал Литературный Монгол в памятке автора — то уже можно отмести текущие тренды. Если, конечно, есть у автора такое желание.
А дальше начинаются сложности. Среда. Тут очень часто, особенно у авторов начинающих существует зависимость от тех, кто его окружает. С одной стороны, мта может бояться, что читатели опознают себя в героях книги и прибегут скандалить (такое случается, но могу утешить — даже если автор никого в виду не имел), с другой стороны, автору страшно и стыдно разоблачиться, а то прибегут читатели хихикать, пальцем показывать и выяснять, с себя ли автор написал всякое не в меру интимное.
Но это — всего лишь рабочий момент. Автор, которого слишком волнует мнение окружающих о нем самом и о себе якобы написанных, увы, никогда не напишет чего-либо настоящего. Это — слишком короткий поводок для свободы творчества. Это требует работы над собой, умения проявить смелость, отодвигая излишнюю скромность. Спасибо Эдуарду Лимонову за безбашенный и аморальный роман «Это я — Эдичка», после которого практически любые саморазоблачения или якобы саморазоблачения не более, чем невинные записки в девичьих альбомчиках. Но тут же оговорюсь: авторская смелость — это не хамство или жестокость по отношению к читателям, друзьям и близким. И если все же случится такое — вроде бы и надо написать так, но при этом всерьез обидеть человека, то я сто раз подумаю и попытаюсь найти выход, чтоб все-таки не обидеть. Вот одна моя зависимость.
Дальше начинается глобальное. И вот тут хочешь не хочешь, а границы приходится определять. Я говорю о литературном вкусе и об описаниях зла. Для меня важно, чтобы текст был написан хорошо, со вкусом, с уважением к языку и стилю. Это зависимость? Если да, то да, я такую зависимость принимаю. Вот моя вторая зависимость.
И — о высшей морали текста. Можно писать страшные вещи, ужасные и некрасивые, если этого требует контекст и сюжет. Но как с любыми ядами, с такими описаниями надо быть крайне осторожным. И полная независимость тут может принести много вреда. Вот два примера. В прекрасном романе Стивена Кинга «Мешок с костями» (тем, кто не в курсе, объясню, что название — часть крылатой фразы Томаса Харди — «Самый живой персонаж романа — это всего лишь мешок с костями», то есть, изначально оно о литературе в целом) есть кошмарная сцена группового изнасилования. Читать ее ужасно, но она там нужна, именно в том виде, в каком написана. И писатель сумел так ее и преподнести, в самом эпизоде не отвлекаясь на морали и поучения. И другой пример — во времена процесса над серийным убийцей Чикатило в какой-то нашей центральной газете публиковалась беллетризованная серия документальных эпизодов о жутких вещах, которые чудовище творило над своими жертвами. Было это жестоко и отвратительно, делать такого было нельзя.
Никакая свобода и независимость писателя не оправдает подобной жестокости по отношению к тем, кто уже пострадал. Тем более, что та якобы свобода диктовалась просто денежным интересом, что вдвойне отвратительнее.
Для меня это третья моя зависимость — «не навреди (мирозданию)». Мы много говорили об этом с литературными друзьями. Как писать темноту? Где остановиться? И нужно ли писать ее вообще, может быть, лучше ограничиться (граница!) только светом?
Я — человек света. Но тем не менее, я пишу темноту, довольно часто, но стараюсь делать это очень и очень осторожно. В смысле, не писать робко, с реверансами и оправдываниями, а понимать, точно ли я имею право дать мирозданию еще один черный лабиринт или темную комнату со злыми духами, не показав, как оттуда выйти на свет. Если полагаю, что не стоит, то бывает и окорачиваю себя. Не удержусь и приведу еще один пример. Прекрасный современный фантаст Питер Уоттс написал трилогию «Рифтеры», которая уже стала культовой. Одна из крайних сюжетных точек в третьем романе — ситуация с маньяком психопатом Дежарденом, от которого, вот же ирония, зависит спасение всего человечества. Отличный сюжетный ход, сложнейшие моральные вопросы, которые как-то надо решать, а все решения ведут в бездну так или иначе… Я не в претензии к автору за такие виражи и повороты, нет. Моя претензия относится к тому, что писатель слишком подробно, слишком тщательно и, чорт его возьми, на протяжении всего сюжета (не минуешь одного куска, приходится читать) книги описывает пытки садиста и мучения жертвы. Да, мы знаем, что зло существует и знаем, каким он бывает. Чересчур подробные описания — слабость Уоттса именно как писателя. И потакание злу. Дайте нам, читателям, ощутить черноту, написанную кратко, но мощно. А не прикармливайте тайных извращенцев с определенными пристрастиями. В одном из интервью Уоттс признается, что в рукописи было еще больше мрака, в линии, связанной с детством героини Лени Кларк, но издатель (пожимаю ему руку) излишние подробности запретил и вычеркнул.
Я не знаю, права ли я для кого-то еще, но для меня эти границы реальны. Так что, не могу назвать себя абсолютно, целиком космически независимым писателем. Возможно, таких и нет? Вернее, попытки есть и декларация себя как автора, ни о чего не зависящего, тоже есть. И можно перечислить некоторых очень известных писателей, которые вроде бы плевали вообще на все запреты и из-за этого вроде бы ни от чего не зависели. Но возможно, этот тоже своего рода зависимость? Не разрешать себе границ…