РЕЦЕНЗИИ НА КНИГИ * ВСЕ О ЛИТЕРАТУРЕ * ЧТО ПОЧИТАТЬ? * КЛАССИЧЕСКАЯ И СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА * ОБЗОРЫ И НОВИНКИ

проза

Страницы 4 из 45« В начало...«23456»...Далее »

Воскресное чтение. Борис Гусев «Отпуск (456 рассказов или четырёх-частный роман)», фрагменты

(Рассказ 46.2)

Всегда счастливое время вчера 60х40
Назывался «Николай Мясковский» эпиграф из книги Н. Радлова «Рисование с натуры»: «Десятки рабочих часов проводит учащийся протирая до дыр бумагу и зачерняя до блеска сапожной ваксы соседнее пятно в тщетных попытках вызвать сияние света. Попытки совершенно безнадёжные, ибо непосредственное эмоциональное воздействие белого и чёрного на бумаге настолько незначительно, что само по себе не может служить средством передачи освещённости объёма… Мне приходилось неоднократно убеждать учащихся в правильности этих указаний… несколькими прикосновениями резинки…» Как известно самыми исполняемыми в мире композиторами двадцатого века, являются: С. Прокофьев, И. Стравинский, Д. Шостакович и С. Рахманинов (именно в такой последовательности). И первому из них, Николай Яковлевич Мясковский, помогал советом в его работе. Впрочем, лучше зайти на сайт посвящённый композитору и прочитать статью Дмитрия Горбатова, чтобы понять масштаб (тем, кому он по каким-либо причинам ещё не понятен, без преувеличения, гения). Второй эпиграф, ещё цитата: «Однако я убеждён, что опера «Идиот» – одно из важнейших творческих достижений Мясковского, пусть даже ей суждено навеки остаться бесплотной сущностью; что симфонические сочинения композитора содержат немалое множество музыкальных фрагментов, ранее предназначенных для оперы; что Мясковский отнюдь не случайно сфокусировал свой творческий объектив на литературном герое по имени Лев Мышкин, поскольку сознавал его своим реальным этическим alter ego». В самом же рассказе:
«Четыре группы крови: первая, самая древняя — охотников, за ней вторая — земледельцев, следующая, третья — кочевников, потом самая молодая, полторы тысячи лет максимум, кровь-загадка, четвёртая группа, городских жителей или ремесленников. У Сталина была первая, у Кутузова вторая, у Ленина третья, а у Петра Великого — четвёртая. Как и резус, по видимому, тоже что-то значит…
…В каждой второй лунке отрытой в песке, среди моря песка, сидит и читает, хочет понять себя воздушная треска, но всегда ускользает, от главного, пойманная шторами рассвета оконными, перекрываем ей путь, мешаем свернуть, тропками балконными, — напевал про себя он…
Свечение в небе, через синее стекло самого идеального тона и цвета, да…»
Ну, а если совсем коротко, то рассказ не о самом великом композиторе двадцатого века, уровня Иоганна Себастьяна Баха, а о том, как некто по дороге на пруд (на рыбалку) познакомился с одной тётенькой и завис у неё, надолго.

***
Читать далее

Воскресное чтение. Анатолий Герасименко. Кокэси

По этой ссылке вы можете послушать аудио-версию рассказа, в очень хорошем исполнении

В одной деревне на берегу моря жил рыбак со своим отцом. Звали того рыбака Хадзимэ, его отца — Макото. Жили они несчастливо. Хадзимэ был человеком угрюмым, нелюдимым, женщин сторонился и, хотя в его волосах уже показалась седина, все не мог подыскать себе жену. Макото же на старости лет больше всего хотелось понянчить внуков. «Отчего ты не женишься, как все порядочные люди, бездельник! — бывало, в гневе кричал он Хадзимэ. — Так и помру, не дождавшись! Уж лучше бы у меня вовсе не было сына». Хадзимэ в ответ только отмалчивался. Макото над сыном вовсю издевался, донимал, как мог. Бывало, принесет ему Хадзимэ ужин — Макото нарочно миску опрокинет, да еще кричит: вот, мол, негодяй, чересчур горячий рис подал, чтобы отец обжегся. Ночью будил сына, требовал, чтобы тот сверчка прогнал — спать не дает. Хадзимэ полночи не спит, сверчка ищет. А утром вставай чуть свет, даже минуты лишней не поспать: рыба-то сама себя не поймает. Да еще завтрак приготовь, да сеть почини, да порядок в доме наведи — старик любил чистоту, из-за каждой соринки поднимал скандал.
Что и говорить, нелегкая судьба была у Хадзимэ.
Читать далее

Воскресное чтение. Елена Колчак «Стыд vs совесть» (детективный рассказ)

 

На каждый чих не наздравствуешься.

Всемирная организация здравоохранения

1.

В голове моей опилки, да, да, да!

Страшила Мудрый

— Сперва она требовала тело ей отдать — мол, «не позволю резать мою девочку». Хотя мы люди подневольные — нам привезли, мы вскрываем. Смерть-то насильственная, наше дело разобраться, что там: несчастный случай, самоубийство или, боже упаси, убийство. Ладно, вроде убедил, что так положено. Но дальше — больше. Разве, говорит, у вас женщин нет? Это же неприлично! Неприлично, понимаете? — Олег вытаращил глаза, что при его кинг-конговских размерах выглядело диковато. — Я вот не понял. У нас, конечно, всякого навидаешься, но тут я, честное слово, офонарел: в каком смысле — неприлично? Дама смотрит на меня, как на идиота, — она же девочка, а вы, мужчина, ее раздевать будете! В общем, вынь да положь ей наше начальство, пусть немедленно пресечет этот стыд, позор и непотребство. Ну, Максимыч на месте оказался, он ей быстро мозги вправил: вы, говорит, всегда врачей по половому признаку выбираете? Она сперва обалдела — врачей? При чем тут врачи? Потом дошло, что мы тоже медицина. И как-то сразу успокоилась: мужчине на голую девушку смотреть неприлично, а если он врач, то ничего, нормально.

Олег — танатолог, «доктор мертвых». Я, Рита Волкова из «Городской Газеты», знакома с ним вовсе не по работе — начальство пытается повесить на меня криминальную тематику столь же безрезультатно, сколь регулярно — а просто по жизни.
Читать далее

Воскресное чтение. Нина Большакова, два рассказа

Если вам надоело одиночество

Сказка о любви

Если вам надоело одиночество

«….то полюблю на всю оставшуюся
жизнь женщину, проживающую
в Крыму, на Украине, в Молдавии. »
Объявление в брачной газете

— Добрый день, господин следователь. Спасибо, что согласились меня выслушать. Может быть, это и не тот человек, кого вы так давно ищете, даже наверное не тот, но мне будет спокойнее, если я вам все расскажу. Я его не видела семь лет, и вдруг он снова появился, позвонил мне в дверь. Я открыла, а он стоит на лестничной площадке. У меня две двери, внутренняя деревянная и наружная металлическая, и вот на этой самой на наружной нет глазка. Так глупо, глазок только на внутренней двери, а на железной нет. Теперь я конечно установлю глазок, я уже заказала, они завтра придут устанавливать.
— Не волнуйтесь, не спешите. Может быть, хотите пить? Воды, кофе?
— Да, если можно, стакан воды. Спасибо. Так вот, я открыла дверь и держу ее, а он стоит на лестничной площадке, прислонился к перилам, и смотрит на меня. Совсем не изменился, столько лет прошло, я постарела, моя кошка постарела, а у него только виски поседели.
— Расскажите, как вы познакомились, и почему, собственно, вы его боитесь?
— О, это целая история! Ничего, если я буду говорить об этом в третьем лице? Назовем героиню Тильда, это одинокая женщина неопределенного возраста, между тридцатью и пятьюдесятью. Среднего роста, средней комплекции, обычная женщина, каких много. Мне так легче; сочиняешь историю о ком-то совершенно постороннем. Как-будто это было не со мной. Как-будто этого на самом деле не было. Итак, господин следователь, я начинаю.
Читать далее

Воскресное чтение. Джером Сэлинджер. Три рассказа

(Чтение Лембита Короедова)

Перевод: Рита Райт-Ковалева


Голубой период де Домье-Смита

Если бы в этом был хоть малейший смысл — чего и в помине нету, — я был бы склонен посвятить мой неприхотливый рассказ, особенно если он получится хоть немного озорным, памяти моего покойного отчима, большого озорника, Роберта Агаджаняна. Бобби-младший, как его звали все, даже я, умер в 1947 году от закупорки сосудов, вероятно, с сожалением, но без единой жалобы. Это был человек безрассудный, необыкновенно обаятельный и щедрый. (Я так долго и упорно скупился на эти пышные эпитеты, что теперь считаю делом чести воздать ему должное.) Мои родители развелись зимой 1928 года, когда мне было восемь лет, а весной мать вышла замуж за Бобби Агаджаняна. Через год, во время финансового кризиса на Уолл-стрите, Бобби потерял все свое и мамино состояние, но, по-видимому, сохранил умение колдовать. Так или иначе, не прошло и суток, как Бобби сам превратил себя из безработного маклера и обнищавшего болвана в деловитого, хотя и не очень опытного агента-оценщика, обслуживающего объединение владельцев частных картинных галерей американской живописи, а также музеи изящных искусств. Несколько недель спустя, в начале 1930 года наша не совсем обычная троица переехала из Нью-Йорка в Париж, где Бобби мог легче заниматься своей профессией. Мне было десять лет — возраст равнодушия, если не сказать — полного безразличия, и эта серьезная перемена никакой особой травмы мне не нанесла. Пришибло меня возвращение в Нью-Йорк девять лет спустя, через три месяца после смерти матери, и пришибло со страшной силой.
Читать далее

Воскресное чтение. Лембит Короедов «Артек», отрывок из повести

 

Нигде не было столько творчества, свободы,

заботы, столько прелестных местных легенд,

традиций и великих теней”.

 

Дмитрий Быков

Действие 1. Знакомство.

 

В метро, когда поднимались по эскалатору на “Вокзальной”, Лерочка немного,  всего на секундочку, затосковала – ощутила проводы, но тут же, увидев на эскалаторе белые рубашки и красные галстуки других счастливчиков, воспрянула духом, вспомнила – провожают не кого-нибудь, а ее, Леру Сорокину, и не куда-нибудь, а во всесоюзный пионерский лагерь “Артек”.

Жаль, конечно, расставаться с Сережей, с тетей Полиной – очень хорошо было с ними в Киеве, в другой раз бы ей сказали, что уезжать из Киева будет радостно и приятно, Лерочка бы не поверила – уж как она всегда ждала этих редких поездок в гости к киевским родственникам, как хорошо ей всегда было в Киеве, но сегодня… Сегодня Лерочка едет в “Артек”!

Тетя Полина шла первой, несла пакет с бутербродами, приготовленными Лерочке в дорогу. Рядом с Лерочкой шел Сережа и, как настоящий кавалер, нес ее чемодан…

 

*** Читать далее

Воскресное чтение. Александр Чудаков «Ложится мгла на старые ступени» (отрывок из романа)

3. Воспитанница института благородных девиц

Ещё на чебачинском вокзале Антон спросил у тёти Тани: отчего дед всё время пишет о каких-то наследственных вопросах? Почему он просто не завещает всё нашей бабе?
Тётя Таня объяснила: с тех пор как деду ампутировали ногу, мать подалась. Никак не могла запомнить, что деду не нужно приносить два валенка, и всякий раз принималась
искать второй. Всё время говорила про отрезанную ногу, что надо её похоронить. А в последнее время повредилась совсем — никого не узнаёт, ни детей, ни внуков.
— Но её «мерси боку» всегда при ней, — с непонятным раздраженьем сказала тётка. — Сам увидишь.
Поезд сильно опоздал, и когда Антон вошёл, обед уже был в разгаре. Дед лежал у себя — туда предполагался отдельный визит. Бабка сидела на своем плетёном диванчике а lа Луи Каторз, том самом, который вывезли из Вильны, когда бежали от немцев ещё в ту германскую. Сидела необычайно прямо, как из всех женщин мира сидят только выпускницы институтов благородных девиц.
— Добрый день, bonjour, — ласково сказала бабка и царственным движением протянула руку с полуопущенной кистью — нечто подобное Антон видел у Гоголевой в роли королевы. — Как voyage? Пожалуйста, позаботьтесь о приборе гостю.
Антон сел, не сводя глаз с бабки. На столе возле неё, как и раньше, на специальных зубчатых колесиках, соединённых блестящей осью, располагался столовый прибор из девяти предметов: кроме обычных вилки и ножа — специальные для рыбы, особый нож — для фруктов, для чего-то ещё крохотный кривой ятаганчик, двузубая вилка и нечто среднее между чайной ложкой и лопаточкой, напоминающее миниатюрную совковую лопату. Владеть этими предметами Ольга Петровна пыталась приучить сначала своих детей, потом внуков, затем правнуков, однако ни с кем в том не преуспела, хотя применяла при наставленьях очень увлекательную, считалось, игру в вопросы-ответы — названье, впрочем, не совсем точное, потому что всегда и спрашивала и отвечала она сама.
Читать далее

Юлия Гофри. Кому хорошую повесть почитать?

Сетевую литературу я условно делю на три категории, в точном соответствии с распределением Гаусса.  На одном краю Гауссианы находится всё то, для чего даже слово «халтура» является комплиментом.  Анализировать это всё я не хочу и не буду.  На другом её конце – качественные, стоящие вещи, из тех, что глубоко цепляют и еще глубже запоминаются.  Ну и в серединке, как водится, середнячки, коих больше всего.  Середнячки самого разного толка.  Некоторые написаны довольно живо, но подводит отсутствие сути и содержания – действие ради действия, эскапизм чистой воды, ничему не учат, но развлекают.  Если хотя бы развлекают качественно – то середнячки, если нет – халтура и хуже.  Некоторых подводит склонность подменять романтичностью и эмоциональным накалом знание матчасти.  Некоторые обладают содержанием, но форма подкачала – стиль оставляет желать.
Качественные вещи.  Их не обобщишь, тут каждая – штучной работы.
Ну и ясно, что переход от качественных к середнячкам и дальше не ступенчат и четких линий нет.

Самая, пожалуй, стоящая вещь из прочитанного за последнее время: Сказания земли Ингесольской Анны Котовой.
Читать далее

Воскресное чтение. Говард Лавкрафт «Служитель зла»

(чтение Сергея Рока)

Сумрачного вида седобородый мужчина в костюме неярких тонов проводил меня до комнаты в мансарде и, остановившись на верхних ступенях лестницы, обратился ко мне со словами:

— Да, он жил именно здесь, однако, я советую вам воздержаться от каких бы то ни было действий. Любознательность может стоить вам слишком дорого. Мы никогда не заходим сюда по ночам, и, кабы не его воля, мы бы давным-давно все отсюда повыбрасывали. Вам должно быть известно, чем он занимался и к чему это привело. После его ужасной кончины все хлопоты взяла на себя эта гнусная Организация, и нам по сей день неведомо даже место, где он похоронен. Не существует никаких законных да и любых иных средств повлиять на Организацию. Надеюсь, вы не задержитесь здесь после наступления темноты. И умоляю вас, ни в коем случае не трогайте лежащую на столе вещицу вон ту, наподобие спичечного коробка. Мы не знаем ее назначения, но подозреваем, что она как-то связана с его темными делами. Мы опасаемся даже случайно останавливаться на ней взглядом.
Читать далее

Евгений Шестаков

Победа, победа… Два людоеда подрались тысячу лет назад. И два твоих прадеда, два моих деда, теряя руки, из ада в ад, теряя ноги, по Смоленской дороге по старой топали на восход, потом обратно. «… и славы ратной достигли, как грится, не посрамили! Да здравствует этот… бля… во всем мире… солоночку передайте! А вы, в платочках, тишей рыдайте. В стороночке и не группой. А вы, грудастые, идите рожайте. И постарайтесь крупных. Чтоб сразу в гвардию. Чтоб леопардию, в смысле, тигру вражьему руками башню бы отрывали… ик! хули вы передали? это перечница…»

А копеечница — это бабка, ждущая, когда выпьют. Давно откричала болотной выпью, отплакала, невернувшихся схоронила, на стенке фото братской могилой четыре штуки, были бы внуки, они б спросили, бабушка, кто вот эти четыле…

«Это Иван. Почасту был пьян, ходил враскоряку, сидел за драку, с Галей жил по второму браку, их в атаку горстку оставшуюся подняли, я письмо читала у Гали, сам писал, да послал не сам, дырка красная, девять грамм.

А это Федор. Федя мой. Помню, пару ведер несу домой, а он маленький, дайте, маменька, помогу, а сам ростом с мою ногу, тяжело, а все-ж таки ни гу-гу, несет, в сорок третьем, под новый год, шальным снарядом, с окопом рядом, говорят, ходил за водой с канистрой, тишина была, и вдруг выстрел.

А это Андрей. Все морей хотел повидать да чаек, да в танкисты послал начальник, да в танкистах не ездят долго, не «волга», до госпиталя дожил, на столе прям руки ему сложил хирург, Бранденбург, в самом уже конце, а я только что об отце такую же получила, выла.

А это Степан. Первый мой и последний. Буду, говорит, дед столетний, я те, бабке, вдую ишо на старческий посошок, сыновей народим мешок и дочек полный кулечек, ты давай-ка спрячь свой платочек, живы мы и целы пока, четыре жилистых мужика, батя с сынами, не беги с нами, не смеши знамя, не плачь, любаня моя, не плачь, мы вернемся все, будет черный грач ходить по вспаханной полосе, и четыре шапки будут висеть, мы вернемся все, по ночной росе, поплачь, любаня моя, поплачь, и гляди на нас, здесь мы все в анфас, Иван, Федор, Андрей, Степан, налей за нас которому, кто не пьян…»

http://eu-shestakov.livejournal.com/743124.html


Страницы 4 из 45« В начало...«23456»...Далее »

Чашка кофе и прогулка