Рецензия Анатолия Герасименко
«Если ты ошибся, – говорила она, – или расстроился, или обиделся, мойся. Если над тобой смеются, мойся. Если не хочешь ссоры, мойся. Помни: ни одна кошка не тронет другую, когда та моется».
(more…)
ПЕЧЕНЬ
На улице стояла жара, но внутри этой вонючей “Газели” было еще хуже, поэтому я оставил сумку на сиденье и вылез на воздух.
Народу в маршрутке сидело – три человека.
Водитель неопределенной горной национальности тоже вылез на воздух, встал рядом со мной и закурил. Я стал на него смотреть, потому что посмотреть стоило. Водитель был седой, как полярная сова, жилистый, как койот, и весь в морщинах, как старая маслина. Его талию охватывал широкий ремень, и водитель заложил за ремень большие пальцы.
Еще на нем была потрепанная жилетка (это важно, запомните).
Водитель щурился от дыма папиросы, поглядывая на меня, как Клинт Иствуд. Когда я вижу восточного человека, воображение сразу дорисовывает ему бурку, папаху, и в руках – серебряный рог с кахетинским. Но не таков был водитель. Какая там папаха, какой, к дьяволу, рог. Статному и широкоплечему, обожженному солнцем и закаленному в пыльных бурях, этому красавцу пристало скакать на гнедом жеребце по каньонам, щелкать кнутом сыромятной кожи, палить в индейцев из винчестера…
Я понял: передо мной – ковбой.
(more…)
Хорошие американские писатели не забывают, что Америка – огромная аграрная страна и даже, когда пишут о городах, гламуре и прочих прелестях цивилизации, в тексте явственно ощущается запах навоза и сена (в самом правильном смысле).
Это делает повесть о Холли Голайтли текстом, крепко стоящим на ногах.
(more…)
(чтение Квинто Крыси)
Меня всегда тянет к тем местам, где я когда-то жил, к домам, к улицам. Есть, например, большой темный дом на одной из семидесятых улиц Ист-Сайда, в нем я поселился в начале войны, впервые приехав в Нью-Йорк. Там у меня была комната, заставленная всякой рухлядью: диваном, пузатыми креслами, обитыми шершавым красным плюшем, при виде которого вспоминаешь душный день в мягком вагоне. Стены были выкрашены клеевой краской в цвет табачной жвачки. Повсюду, даже в ванной, висели гравюры с римскими развалинами, конопатые от старости. Единственное окно выходило на пожарную лестницу. Но все равно, стоило мне нащупать в кармане ключ, как на душе у меня становилось веселее: жилье это, при всей его унылости, было моим первым собственным жильем, там стояли мои книги, стаканы с карандашами, которые можно было чинить, – словом, все, как мне казалось, чтобы сделаться писателем.
(more…)
(чтение Елены Блонди)
— Вон едет эта Тодд, — сказал я.
Хомер Бакленд проводил взглядом небольшой «Ягуар» и кивнул. Женщина за рулем помахала рукой в знак приветствия. Хомер еще раз кивнул ей в ответ своей большой лохматой головой, но не поднял руки для выражения ответных дружеских чувств. Семья Тоддов владела большим летним домом на озере Касл, и Хомер уже давным-давно был ими нанят сторожем этого дома. Мне казалось, что он невзлюбил вторую жену Уорта Тодда столь же сильно, как ему ранее нравилась Фелия Тодд — первая жена хозяина дома.
(more…)
Татуиро (serpentis) Глава 18
Змей на щите
Акут устал стоять над Ладой, вытягивая шею. Сидел на корточках в привычной позе, свесив руки между колен. Мигали и вскидывались огоньки двух светильников, а она все ходила вокруг стола, наклонялась, откидывала ногой подол цветной тайки. Выпрямлялась и закручивала светлые волосы в узел. Он расплетался и волосы повисали, касаясь щита. Один раз Акут подошел, подавая ей веревочный шнурок – забрать волосы. И отступил с протянутой рукой, когда она шарахнулась от его прикосновения, защищая раненое плечо. Но после шнурок взяла и затянула на лбу. Мастер сел снова, следя за ее движениями.
(more…)
Не каждый писатель решится назвать книгу о собственной жизни подобным образом. По жанру это дневник нескольких лет жизни известного к тому времени японского новеллиста. Прижизненная слава Акутагавы действительно была велика. Сам он, однако, крайне критически относился к себе и к написанному им. Он писал чудесные психологические, исторические и фантастические новеллы. Некоторые стали классическими.
(more…)
Библиотека сгорела в день моего шестнадцатилетия — впрочем, бывают совпадения и похлеще. К этому дню мои небогатые родители подарили мне брюки — не купленные в магазине готового платья, но сшитые в ателье. Мы с друзьями выпили вина и отправились поглазеть на пожар. Народу вокруг собралось много: праздник есть праздник. Почему-то было много пьяных, хотя день был будний. В толпе я разглядел Надю Баканиху — наверное, самую ярую читательницу в нашем городке. Она принадлежала к разряду «беспричинных людей». Солдаты из стоявших в городке полков, получавшие увольнительную, хорошо знали дорогу к ее запущенному дому и немытому лону. Нередко во дворе можно было видеть десяток парней в форме, которые неторопливо покуривали в ожидании своей очереди к Баканихе. У этой тридцатилетней миловидной женщины было то ли девать, то ли десять детей — она и сама точно не знала: «А, что дети? — с обезоруживающе доброй улыбкой отвечала она на упреки. — Воробушки!» Ребятишкам, однако, приходилось туго, и жители городка, даже суровейший Левон Поляк, не подпускавший к своему огороду ни мальчишку, ни птицу, закрывал глаза на Надиных воришек. Участковый Леша гонялся за нею по городку, пытаясь «приставить девку к делу» и вызывая насмешки: «Уж если Баканихе захотелось — она даст телеграфному столбу». Лешу она любила и ему-то однажды призналась, что беременеет без удержу лишь затем, чтобы к ней не приставали с работой и давали возможность читать. Каждую неделю она брала у Мороза Морозыча десять-пятнадцать книг и, если ее спрашивали, могла с воодушевлением рассказать и о любви Анны Карениной, и о храбром Айвенго, и о несчастных Татьяне и Евгении Онегине.
(more…)
Здесь можно задать вопрос – а надо ли? Вы можете сказать – дурни думкой богатеют, дураку и бог простит, а Иван стартовал с обзора непонятного вообще нечто, призванного (видимо, через своих, через междусобойчик) поиграть с внеэстетическими реакциями, попросту – поколотить понты, себя показать. Но штука глубже.
(more…)
(чтение Наталии Черных)
На этот раз не было никакой надежды: это был третий удар. Каждый вечер я проходил мимо дома (это было время каникул) и разглядывал освещенный квадрат окна; и каждый вечер я находил его освещенным по-прежнему, ровно и тускло. Если бы он умер, думал я, мне было бы видно отражение свечей на темной шторе, потому что я знал, что две свечи должны быть зажжены у изголовья покойника. Он часто говорил мне: «Недолго мне осталось жить на этом свете», и его слова казались мне пустыми. Теперь я знал, что это была правда. Каждый вечер, глядя в окно, я произносил про себя, тихо, слово «паралич». Оно всегда звучало странно в моих ушах, как слово «гномон»(1) у Евклида и слово «симония»(2) в катехизисе. Но теперь оно звучало для меня как имя какого-то порочного и злого существа. Оно вызывало во мне ужас, и в то же время я стремился приблизиться к нему и посмотреть вблизи на его смертоносную работу.
(more…)