РЕЦЕНЗИИ НА КНИГИ * ВСЕ О ЛИТЕРАТУРЕ * ЧТО ПОЧИТАТЬ? * КЛАССИЧЕСКАЯ И СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА * ОБЗОРЫ И НОВИНКИ

проза

Страницы 2 из 45«12345»...Далее »

Елена Блонди. Несколько слов о сборнике «Сказки Леты»

0089.jpg 

Я собрала эти рассказы по просьбе друга, и условие было – пусть это будут реалистические рассказы «за жизнь». Многое сюда не вошло сразу: когда перечитывала, увидела – не справилась, тексты слабые. Затем по ходу редактирования выкинула каждый второй из отобранных, и об этом не жалею, если появятся другие – они напишутся, и я надеюсь, будут более настоящими. Так что идея собрать все, и – пусть будут, потерпела неудачу. Да и ладно, так думаю.
Сначала рассказы шли от более ранних к поздним, теперь наоборот, сборник начинается самыми новыми текстами, и эти новые мне нравятся (пока что). А в самом конце отдельно собраны миниатюрки о вещичках и тряпочках, писались они в разные годы и, может быть, я туда допишу еще что-то кроме «Кримплена», «Люрекса», «Батников» и тд. Серию назвала «Лоскутики» и планировалась она как дополнение к роману «Ателье».
Теперь немного подробнее о рассказах, что не вошли )
Читать далее

Воскресное чтение. Сергей Рок «Адреса проституток», отрывок из повести

На рыбалке, оно, очень визуально для сердца. Вы скажете, почему не для глаз? Не знаю. Не знаю ничего, потому что это такая штука, словно бы валидация для личности – надо уметь не знать.
И вот, когда уже был открыт пузырь, и шум ансамблей, что состояли из камыша и воды, из лупатых стрекоз-вертолетов, был при нас, пришли воспоминания, пришли такие подтверждающие моменты – словно бы кто-то поставил печать. Ну, положим, вообразительно – мы ставим печать на сердце. Круглую. А на лоб – квадратный штамп. Бац. Припечатали. Все это я вспоминаю, потому что у меня есть брат Гоша, который молод, и вот, он умеет не знать профессионально. Ах, учила его этому мать. И говорила она:
-А спросят тебя если о чем-то, то говори – ни знайю!
Так она, с подчеркиванием звукоосязания, это делала, что и не могу я иначе описать это, как только так, только так. А про «только так» я потом скажу. Это, знаете ли, нотация, ну или концепция, наподобие всяких выкриков на футболе.
Читать далее

Воскресное чтение. Елена Блонди. ИНГА (отрывок из романа)

В старом центре, где склоны горы Митридат опоясывают улочки, собранные из невысоких домов, в одном из переулков, соединяющих два соседних уровня, стоял двухэтажный дом с черными окнами. Он один в переулке был без двора – казенный, с подъездом под раздолбанным козырьком, и рядом на желтой стенке, если присмотреться днем, пятно от сорванной таблички.
Сейчас, ночью, стенки еле виднелись, чернела крыша, мрачным прямоугольником проваливался внутрь дома единственный подъезд. А на втором этаже горело окно – неясным красноватым светом. И отблеск его освещал второе, совсем чуть-чуть. Тут ярился ветер, совсем не такой, как в укрытой горами долине. Взвывал, стремительно набрасываясь на деревья и те, спасаясь, беспорядочно махали голыми ветками. Тени чертили красный прямоугольник, будто хотели стереть свет, сравняв его с мутным общим фоном. И в какую-то минуту могло показаться – им это удалось. Окно, что еле светилось, погасло. Но второе не сдавалось, горело, в такт ветру чуть изменяя свет, от яркого, когда воет, до тусклого, в моменты короткой тишины.
Горчик, плотно закрыв двери, вернулся, сел. Нащупал за спиной одеяло и, держа за край, укрыл им Ингины плечи, привалился к ней, натягивая другой край на свое плечо.
— Не холодно?
— Хорошо. Смотри, видишь, дерево – прозрачное!
— Да.
Огонь треснул, плюнул из чугунной, точно такой, как у печки Саныча, дверцы, крупную искру. И Горчик, высунув руку, схватил ботинок, припечатал огонек подошвой. Инга засмеялась.
— Ботинок-убийца. Ужастик снять. Ходит сам и топчет, что хочет.
— Огромный, — согласился мальчик, — и растет. Как ударит, так и подрастает.
— О-о-о, — хором сказали, увидев одну и ту же картинку – огромной подошвы над половиной мира, и рассмеялись, прижимаясь плечами.
Читать далее

Воскресное чтение. Дженни Перова. Всадник на берегу моря (фрагмент романа)

КНИГА 1. Путь Артемиды



… Dance me on and on
Dance me very tenderly
And dance me very long,
We’re both of us beneath our love,
We’re both of us above,
Dance me to the end of love…
Leonard Cohen

 

Лида вывихнула ногу, поэтому второй день сидела на камералке. Настроение у нее было неважное, да и не удивительно: всего несколько месяцев назад внезапно умер от сердечного приступа отец. И хотя Лида не так часто с ним виделась в последние годы, избегая, насколько возможно, общения с мачехой и сводным братом, смерть отца ударила ее очень сильно и потеря была невосполнима. Рухнула главная опора, пропал камертон, который задавал тон всей ее жизни, и надвигающаяся защита кандидатской уже не радовала Лиду вовсе: отец не дожил!
Но успел прочесть основное — Лида с душевной болью вспоминала выражение отцовского лица, когда он отложил ее рукопись: радостное и несколько удивленное, как будто не ожидал, что из дочери может получиться настоящий ученый. Всю жизнь, всю жизнь она стремилась доказать, что достойна отца — археолога с мировым именем! И вот теперь доказывать стало некому.
Лида вздохнула, и взяла очередной нуклеус. Черная полоса, думала она, это просто черная полоса жизни. Ничего, я справлюсь. Ничего. Она умела собираться и концентрироваться, вот и сейчас ей удалось отвлечься, помечая и описывая находки, но голос Захара, донесшийся откуда-то из-за угла школы, служившей им базой, опять заставил ее отвлечься. С этим справиться было гораздо труднее.
Лида давно уже ни на что не надеялась — да, собственно, почти никогда и не надеялась. Она знала себе цену. Синий чулок, старая дева. Мымра в очках — нет, на самом деле, без очков, но какая разница. Когда она только собиралась поступать в аспирантуру, подслушала нечаянно разговор матери с подругой, которые чаевничали на кухне:
— Ой, да зачем она идет в аспирантуру! Нужна ей эта кандидатская! Лучше бы замуж вышла, детей нарожала!
А мать грустно сказала:
— Ты же видишь, какая она! Ей только в аспирантуру.
Лида тогда страшно расстроилась, даже поплакала: если уж собственная мать считает ее полной уродиной, на что же ей рассчитывать! Ей было почти двадцать, когда она познакомилась с Захаром Клейменовым — в такой же экспедиции, как эта. Познакомилась и влюбилась, как дура. Лида наивно советовалась со старшей и более опытной подругой — тогда у нее еще были друзья! — что делать и как себя вести. А старшая и более опытная подруга, как довольно скоро выяснилось, уже вовсю встречалась с Захаром и собиралась за него замуж. Вот они, наверно, потешались надо мной — мрачно подумала Лида, узнав, наконец, всю правду.
Читать далее

Воскресное чтение. Сергей Рок, два рассказа

Мастер Ван


Ван был сильным в начале. Это Бог придумал такой тип человека – когда в самом начале он – герой античный, но уже на дистанции в 1/3 ссыхает. И не совсем от водки, но, конечно, и от водки.
Потому, еще с детства Ван умел делать мотоциклы из детских велосипедов. Делалось это так: самое главное – бак. Двигатель, хотя имеет первенство приоритетов, не может жить один – ему нужна жена, и это – рама. Но не сведующий в вопросах техники человек всегда чувствует силу образа именно в баке, и когда в роли оного выступает флакон в 350мл, ну или хотя бы – литр, и при этом он – прозрачен. Это привлекает внимание. Это ловит ваши глаза. Получается, что данная вещественная одухотворенность, а именно – когда предмет владеет чужими душами, а не душа – предметом, и есть основное.
Концепция прозрачности уже потом усилилась, и теперь её много – но насыщенность не привела к жажде нового и красоте. Мы можем купить прозрачный корпус для системного блока, но это будет определенного рода поздняк – потому что времена системников ушли, и ныне правят формы малые, формы плоские – все это воспитывает человека куда-то, в какую-то сторону, в его разуме ночуют предвестники будущего. Но мы живем, чтобы есть. И вы докажите обратное. Нет, не докажете. Лишь размножение. Лишь потомство. Если ж у вас нет детей, значит, вы должны их вылепить из глины.
Читать далее

Воскресное чтение. Елена Блонди «Дзига», глава шестая

‘Если допишешь меня’…
Лета обваляла в муке кусок рыбы и аккуратно уложила на сковороду. Масло зашипело, брызгаясь. Это последний кусок и можно уже накрыть крышкой, пусть как следует прогреется и успокоится. Через несколько минут появится золотистая корочка, перевернуть, ловко работая двумя вилками, дождаться корочки на другом боку. Рядом на глубокой миске покоилось металлическое сито, туда сложатся пылающие кусочки, чтоб не размокали от остывающего масла.
Вкусно. Тут, в этом городе у моря вкусно есть, дышать и просто жить. Вкусно бродить окраинами, где длинные улицы выложены из кубиков — беленых домов и домишек, среди которых натыканы кое-где внезапные кирпичные дворцы в три этажа с коваными балкончиками. Лета знала, проходя мимо и разглядывая, пролетят три года, пять лет, и каждый такой дворец, укрывшись виноградом и плющом, слегка полиняв сверкающими крашеными воротами, врастет в улицу, будто был там всегда. Таким был этот город, очень древним, и все изменения в себе принимал с философским спокойствием — слишком много всего повидал на своем веку. Да каком веку — на своих тысячелетиях.
Читать далее

Воскресное чтение. Елена Блонди. Татуиро (daemones), отрывок

Без слов. А также без рук, головы, живота... / пляж, море, люди, крым, портреты, керчь

…Она у него вяленую рыбу покупала, каждый день. Жила у тетки Веры, в крошечном домике на одну комнатку. Вера сдавала летом все, что за ее забором, даже в саду отгородила три угла, навесив на стволы вишен старый хамсарос и гамаки внутри. И не просто гамаки, а рядом тумбочка кривенькая, от сырости разбухшая, зеркало на веревочной петельке и навесик на ветках из полосатой тряпки. Бывало и спать уходила к куме, в Верхнее, когда в огороде шагу не сделаешь, чтоб на дитенка в панамке не наступить.

А домик был хорош, стоял в самом конце огорода и дверью смотрел на пляж. Сбоку у него еще маленькая дверца была, чтоб к туалету, умывальничек на стене. Зашел с пляжа к себе и нет дела до остальной толпы.

Вот она, Оля, выходила утром, неся подмышкой соломенный коврик с нарисованными цветами и укладывалась ровно посередине пляжа. Ничего с собой не брала, кроме книги и очков. Ну, полотенце еще. Купаться шла медленно, не боялась за вещи, стащить с коврика нечего. А потом, вернувшись и вытирая мокрые волосы, поднимала руку в кожаных браслетах, подзывая Генку. Покупала всегда полдесятка бычков и бутылку пива. Очками все лицо закрыто, кроме рта, и непонятно, какая она. Пока Генка сидел на корточках, поставив на горячий песок клетчатый баул, вставала и шла в домик за деньгами. А он смотрел. Красиво очень шла. Волосы от морской воды вились кольцами, путались по загару и когда шла, подпрыгивали по спине, хотя сама ровно шла, красиво. Мимо лежащих мужиков проходила и те аж головы вывертывали, снизу на нее глядя.

Генка брал деньги и уходил, улыбнувшись в ответ на улыбку. Оглядывался, как бы невзначай, и видел, сидит, сгорбившись, ноги по-турецки, чистит рыбу и запивает пивом, сверкая на солнце зеленым стеклом бутылки. Волосы свешены до самого песка. Читает книжку, положенную между ног.
Читать далее

Воскресное чтение. Хорхе Луис Борхес. Создатель (несколько новелл из авторского сборника 1960 года)

К сожалению мне не удалось отыскать новеллы в переводе Марии Десятовой, именно ее перевод прозвучал в аудиосборнике 2005 г. в прекрасном исполнении Ивана Литвинова.

Ниже — перевод Бориса Дубина.

Леопольдо Лугонесу

Гул площади остается позади, я вхожу в библиотеку. Кожей чувствую тяжесть книг, безмятежный мир порядка, высушенное, чудом сохраненное время. Слева и справа, в магическом круге снов наяву, на секунду обрисовываются лица читателей под кропотливыми лампами, как сказал бы латинизирующий Мильтон. Вспоминаю, что уже вспоминал здесь однажды эту фигуру, а кроме того — другое, ловящее их абрис, выражение из «Календаря», «верблюд безводный», и, наконец, гекзаметр «Энеиды», взнуздавший и подчинивший себе тот же троп:

Ibant obscuri sola sub nocte per umbram[1].

Размышления обрываются у дверей его кабинета. Вхожу, мы обмениваемся условными теплыми фразами, и вот я дарю ему эту книгу. Насколько знаю, он следил за мной не без приязни и порадовался бы, зайди я порадовать его чем-то сделанным. Этого не случилось, но сейчас он перелистывает томик и одобрительно пробует на слух ту или иную строку, то ли узнав в ней собственный голос, то ли различив за ущербным исполнением здравую мысль.

Тут мой сон исчезает, как вода в воде. За стенами — улица Мехико, а не прежняя Родригес Пенья, и Лугонес давным-давно, еще в начале тридцать восьмого, покончил счеты с жизнью. Все это выдумали моя самонадеянность и тоска. Верно (думаю я), но завтра наступит мой черед, наши времена сольются, даты затеряются среди символов, и потому я не слишком грешу против истины, представляя, будто преподнес ему эту книгу, а он ее принял.

Буэнос-Айрес, 9 августа 1960 г.

Создатель

Он никогда не отвлекался на утехи памяти. Беглые и неуловимые впечатления скользили, не задевая: киноварь горшечника; небосвод, отягощенный звездами, они же — боги; луна, откуда сверзился лев; гладь мрамора под неспешными чуткими пальцами; вкус кабаньего мяса, которое он любил рвать белыми и цепкими зубами; разговор двух финикийцев; четкая тень копья на желтом песке; прикосновение женщины или моря; тягучее вино, чья терпкость уравновешивала мед, — разом вытесняли из сердца все остальное. Ему случалось испытывать страх, как, впрочем и ярость или отвагу, а однажды он даже первым вскарабкался на вражеский вал. Ненасытный, любопытствующий, всегда нежданный, повинуясь единственному закону — удовольствию, переходящему в безразличие, он скитался по многим землям и видел, по разные стороны моря, города и дворцы живущих. В толчее рынков и у подножия теряющихся в небе круч, где вполне могли резвиться сатиры, он слышал запутанные рассказы, которые принимал как явь — не доискиваясь, правда они или выдумка.

Мало-помалу прекрасный мир отдалился: упрямая дымка заволокла линии руки; ночь погасила звезды; земля стала уходить из-под ног. Все уплывало и мутилось. Поняв, что ослеп, он разрыдался; стоическое самообладание еще не изобрели, и Гектор мог без ущерба спасаться бегством.
Читать далее

Jonny_begood. «Почтамт». Самая короткая рецензия

72.92 КБ
На протяжении всего повествования главный герой романа бухает, чпокает женщин, играет на скачках и адски трудится на почтамте Соединенных Штатов. Эта нечеловеческая работа его чрезвычайно выматывает, и ему ничего не остается, как бухать, чпокать женщин и играть на скачках в свободное от работы время. Натурально. Когда до его 50-го дня рождения остается 8 месяцев, он понимает, что потерял на почтамте США 11 лет жизни. 11 лет!!! И он сваливает. Хороший, натуральный и без изысков роман о потерянном времени и несвоевременном, но важном решении.

ЗЫ. Если Селина и Генри Миллера представить в роли мастеров игры в гольф, то Буковски мог бы им пригодиться в качестве мальчика, подающего клюшки.

ЗЫ2. Да, на портале Книгозавр недавно были стихи Буковски в переводе Семена Беньяминова. Вот это супер, я вам скажу. Реально. Особенно о Достоевском. Да.

http://jonny-begood.livejournal.com/59603.html

Воскресное чтение. Юрий Рытхэу. «Числа Какота», рассказ

(чтение Елены Блонди)

Cover image

Когда Амундсен выразил желание взять поваром Какота, чукчи пришли на «Мод» упросить его переменить решение и стали предлагать других.
Сам Какот стоял в стороне и молчал. На лице его было задумчивое страдание. Взор его был устремлен на диковинные очертания мыса Сердце-Камень, и казалось, одна только мысль, что он покинет этот серый каменный осколок, была мучительна для него.
– Жалко тебе отсюда уезжать? – спросил его Амундсен.
Какот молча кивнул.
– Тогда я могу взять другого, – сказал Амундсен.
Какот, ничего не говоря, направился к трапу, намереваясь вернуться на берег.
– Постой!
Амундсен бросился вслед, в душе ругая себя за чувствительность, но уже ничего не мог поделать с собой. Он проникся неожиданной симпатией к этому человеку, такому непохожему на своих земляков-чукчей, этих арктических оптимистов, не теряющих улыбки даже в самую сильную стужу, в ураганный ветер, даже в голодные темные зимние месяцы.
Какот задержался у борта.
– Я беру тебя поваром, – громко объявил Амундсен, чтобы слышали все.
Готфрид Хансен, стоявший рядом, спрятал в усах улыбку.
Какот перебрался на «Мод» и поместился в маленькой каютке, где стояла койка и небольшой, прикрепленный к деревянному борту столик.
В первый день пребывания на корабле новому коку устроили паровую баню и сменили одежду. Какот облачился в шерстяную фуфайку, в матерчатые брюки, но на ногах оставил свои старые нерпичьи торбаса.
Готовить еду учил его сам Амундсен. В камбузе находилась плита и еще множество различных приспособлений. Рядом с плитой стоял удивительный ящик. В нем целыми днями томилась овсяная каша, которую потом команда «Мод» ела с большим аппетитом. Довольно скоро Какот научился жарить оленину, рыбу, готовить суп из консервов, варить компот из сушеных фруктов. Но печь булочки он так и не научился. Рослый большеносый Амундсен пек их сам, а Какот стоял в сторонке и смотрел, как норвежец колдует над тестом, ставит беленькие булочки в духовку и оттуда вынимает их пышными и румяными.
Читать далее

Страницы 2 из 45«12345»...Далее »

Чашка кофе и прогулка