РЕЦЕНЗИИ НА КНИГИ * ВСЕ О ЛИТЕРАТУРЕ * ЧТО ПОЧИТАТЬ? * КЛАССИЧЕСКАЯ И СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА * ОБЗОРЫ И НОВИНКИ

Паустовский

Семь любимых книг Елены Блонди. Константин Паустовский «Повесть о жизни»

Избранные тексты участников флешмоба «Семь любимых книг». К участию приглашаются все желающие.
Книга третья. Константин Георгиевич Паустовский «Повесть о жизни»

image.jpg

 

Два тома из собрания сочинений Паустовского занимают шесть повестей, составляющие главную его книгу — «Повесть о жизни».
Это автобиография, написанная, как недавно где-то я прочитала высказанное критиком — с некоторым высокомерным укором — чересчур последовательно, без модных нынче скачков по временам и размышлениям. Но вот я решила полистать сто раз читанные страницы, и убедилась: написать коротко о том, что написал автор, очень трудно. Потруднее, чем передать кратко суть другого текста, полного метаний, борений и изысков.
Паустовский начинает с детских воспоминаний, вернее, сама книга начинается со смерти его отца, а потом уже классика — семья, корни, бабушки, детская жизнь и первые яркие впечатления. И вот в чем трудность, которая, впрочем, легко объяснима — если просто перечислять события книги, то скажется так, как о любой биографии, вписанной в любой исторический период. Родился, жил, учился, начал писать, общался и дружил с людьми, чьи имена теперь знает каждый начитанный человек, видел и был участником исторических событий с начала двадцатого века и практически до его середины. И что? А то, что именно жизнь в этих книгах главное действующее лицо, а не сам автор. По нынешним меркам объем шестикнижия не так уж и велик, но на то писатель и Мастер, чтобы суметь верно сконцентрировать впечатления, воспоминания, мысли, эпизоды, характеры, пользуясь теми же словами, какими пользуемся и мы. И эта книга внутренне неизмеримо больше самой себя. А сама по себе она просто невероятно интересна. Яркая, насыщенная, состоящая из глав, каждая из которых — полноценное литературное произведение: рассказ, очерк, мемуар, литературный портрет, географическое приключение. И разумеется, за что я всегда трепетно любила автора, когда уже могла понять и сформулировать главную причину своей к нему любви (а не за литературные анекдоты, яркие описания и романтическое отношение к жизни) — дивный, великолепный русский литературный язык, достигающий в романе той самой прозрачной простоты, которая делает его незаметным при чтении. Выбрать такой ориентир для себя как для человека пишущего — почетно и приносит сплошные неприятности, потому что незамечаемое — не замечается. Читатель скорее увидит и оценит вычурность, броскую яркость, намеренные приемы и ухищрения, и будет интересоваться ими, их ругать или хвалить. А как хвалить или ругать чистый воздух или кристальную воду?
Так я и читала эти книги, снова и снова. Сначала, увлекаясь бытовыми подробностями и внешними приключениями. Потом — восхищаясь психологическими описаниями характеров персонажей и удивительной точности портретами. Потом — с чувством некоторой печальной неловкости за пришедшее несовпадение идеалов, ну как же — я вступила в перестройку только начиная мыслить самостоятельно, но уже — мыслить, а тут — радостные ожидания результатов Октябрьской революции, Советский Союз, стройки века и тд и тп. Потом — с все возрастающим уважением к автору, который, избрав литературу, настоящую литературу, не изменил себя в угоду власти, но и не кинулся в пассионарии, сражаться на той или другой стороне.
Жизнь кончается, человек умирает. А то, что оставлено им в книгах, живет и кое-что делает с душами читателей. С кем-то больше, с кем-то меньше и другое, но, как по мне, эта осторожная работа чаще бывает ценнее подвигов на амбразурах текущих политических событий. Ведь она бесконечно продлена во времени именно потому что — огранена бриллиантовой огранкой настоящего мастерства. Не слишком оригинально высказанная мысль, но пусть так.
Вообще, я наверное зря взялась коротко написать об этой книге (шести книгах), уже написала довольно много, а кажется — не написала почти ничего. Чтобы не распыляться, пытаясь ухватить все, скажу об одном из главного для себя: именно от Паустовского я узнала множество литературных имен, о которых в советские школьные годы молчали напрочь или упоминали неохотно и с насмешкой. Потом сама искала этих авторов и читала.
И еще, это уже мне самой галочка к следующему перечитыванию. Существует портрет Константина Георгиевича, на котором он немолодой уже человек, с аскетичным жестким лицом и невероятной силы пристальным горьким взглядом. По этому лицо хорошо видно, что его повесть о жизни прожита, написана и пережита им не зря.
Я бы хотела на этом закончить, но в сетевой библиотеке обнаружились комментарии читателя, который, я думаю, читает «Повесть» сейчас, и написал три очень емких текста к содержанию трех первых книг. Я их процитирую, они точны и будут полезны тем, кто не знает, о чем именно книги.
***
«Далекие годы»
«Я бы хотел …, чтобы читатели этих шести повестей испытали бы то же чувство, которое владело мной на протяжении всех прожитых лет,- чувство значительности нашего человеческого существования и глубокого очарования жизни», — так написал в предисловии к своим автобиографическим повестям К.Г.Паустовский. И читая такую великолепную литературу действительно очаровываешься автором. Первая повесть — это рассказ о гимназических годах маленького Константина — мальчика — юноши, наделенного богатым воображением, мечтателя, тонко воспринимающего красоту природы, благодарного тем людям, которые повлияли на его становление, как личности, и судьбу. Здесь есть и таинственные незнакомки, и учителя, ставящие своей основной задачей пробудить воображение у обучаемых, и представители истинной дореволюционной русской интеллигенции, и ныне всем известные М. Врубель, М. Булгаков, А. Гайдар…
Как жаль, что сегодня мало читают такую литературу, филигранно написанную, создающую настроение своим безупречно красивым русским языком…
(Любомир 17.07.2018) https://www.e-reading.club/book.php?book=1049152

«Беспокойная юность»
«Юность героя этой повести пришлась на годы Первой мировой войны. Чтобы помочь семье Константин работает на московском трамвае, потом поступает добровольцем в санитарный отряд, вывозящий раненых с линии фронта. Несмотря на то, что действие не происходит на передовой, читатель воспринимает все ужасы войны через призму судеб простых людей, с которыми сталкивается рассказчик: женщина, рожающая в лесу; дети, потерявшие маму и растоптанные войной; беженцы, целующие руки солдатам за тарелку еды… Всё это написано К.Г.Паустовским таким образным и богатым русским языком, как будто смотришь фильм, заслуживший кучу наград на международных фестивалях, понятый зрителем в любой стране.»

(Любомир, 24.07.2018) https://www.e-reading.club/book.php?book=1049153

«Начало неведомого века»
«В начале повести 25-летний Константин описывает 1917 год в Москве, охватившее всех ожидание новых позитивных перемен. Мы видим «глазами очевидца» Керенского, Ленина, Свердлова и других исторических личностей. И вновь через частные случаи — магия иностранных слов (фольклор), фотография ополченца, цветы в трамвае — читатель погружается в атмосферу того времени. Затем действие переносится в Киев и Одессу, в которых автор стал свидетелем прихода Советской власти. В этих городах читатель вместе с героем встречается с Махно, Вертинским, Буниным…
Удивительно! О революционных событиях интересно читать. Здесь сами собой напрашиваются параллели с 90-ми годами ХХ века. При этом нет никакого пафоса, но есть романтически приподнятое восприятие действительности и, по выражению самого автора, «сила и строгость, необходимые прозе»
(Любомир, 02.08.2018) https://www.e-reading.club/book.php?book=1049154

***

А еще — новое издание двух последних книг «Повести» дополнено статьями сына автора — Вадима Паустовского, их я еще не читала, но выбрала большую цитату из предисловия, она как раз соотносится с портретом, о котором я говорила выше:

«В «Броске на юг» – пятой части автобиографического цикла «Повесть о жизни» – отражен короткий, но насыщенный событиями и встречами отрезок жизни автора, охватывающий 1922 – 1923 годы. Действие в основном протекает на черноморских берегах Кавказа: Сухуми, Батуми, Тбилиси, переезды и поездки по Закавказью. Тогда эти города назывались по-иному – Сухум-Кале, Батум, Тифлис.
Книга скитаний — период жизни героя и становления его как писателя с середины 1923-го по 1936 год.
«После Тифлиса начался писательский период моей жизни. Стать писателем мне помог не только запас наблюдений, не только стремление рассказать людям волнующие и простые истории, но помогла и упорная жажда собственной полноценности.
Став писателем, я снова с гораздо большей свободой, чем раньше, начал скитаться. Я объездил сожженные сухим солнцем берега Каспийского моря, глинистые пустыни, Дагестан, Волгу, полярный Урал, Карелию, Север, Мещерские леса, Каму, Крым, Украину, спускался в шахты, летал, плавал на лодках по глухим рекам, изучал Новгород-Великий и Колхиду, калмыцкие степи и Онежское озеро – в поисках людей, в постоянных поисках живых, прекрасных черт новой жизни.
Я считаю, что только в движении, в непрерывном соприкосновении с жизнью можно понять и почувствовать сущность эпохи и передать в меру своих сил это действенное ощущение другим…»
Первоначальный вариант повести «Книга скитаний» был иным, в письмах к своим корреспондентам и друзьям отец сообщал о работе над книгой «На медленном огне». Такое заглавие ему казалось более точным для характеристики жизни людей в тоталитарной стране периода 20-30-х годов.
Сегодня «Книга скитаний» читается на одном дыхании, как и в 1960-е годы. Но тогда читатель воспринимал книгу еще и в контексте времени. Тогда еще не пришла так называемая «перестройка» и не наступила гласность. Тогда, после XX съезда, уже можно было говорить о заключенных, возводящих в Березниках гигантский химкомбинат, можно было сказать, что «писатель Буданцев одним из первых погиб в Чукотских лагерях». И в то же время, когда пресса еще была забита фамилиями Кочетова, Бубеннова, Павленко и их борзописцев-прихлебателей, одно упоминание имени Бориса Пастернака все еще было светом в окошке. Тогда многие безвинно осужденные писатели не были реабилитированы по простой причине – отсутствия родственников, которые по закону имели право возбуждать ходатайство о пересмотре дел.
Давайте не поленимся и назовем имена лиц, упоминаемых Константином Паустовским в «Книге скитаний»: Александр Зузенко, редактор Генрих Эйхлер, писатели Сергей Третьяков, Исаак Бабель, Михаил Булгаков, Андрей Платонов, Борис Пильняк, Павел Васильев, Николай Заболоцкий, Василий Гроссман, Виктор Некрасов, Николай Олейников, Михаил Лоскутов, Семен Гехт, академики Е. В. Тарле и Н. И. Вавилов. У одних власть арестовывала рукописи, другим не позволяла печататься, третьих выгоняла на поселение или в эмиграцию, остальные умирали в заключении, и лишь немногим, прошедшим этапы, удалось выжить и прожить на свободе крупицы лет.
Я понимаю отца и смысл первоначального названия книги. Более того, года три назад я узнал, что канонический текст «Книги скитаний», который читатель и ныне держит в руках, был сильно, чуть ли не вдвое урезан цензурой и осторожными благожелателями. Были страницы об убиенном Сергее Клычкове, были рассуждения о сталинских репрессиях… Шестидесятые годы еще только начинались…
Эпиграф Бердяева к статье «не случаен».
В послесловии к первому тому юбилейного (1993 года)[1] издания «Повести о жизни» я говорил о совпадении взглядов Паустовского с философом Бердяевым. Это связывалось с интеллектуальной атмосферой Киевского университета, с лекциями по философии профессора Гилярова. Но такое объяснение, разумеется, не является полным. Однако на одном обстоятельстве следует остановиться особо.
Бердяев на склоне лет также работал над автобиографической книгой, которую назвал «Самопознание». Паустовский вряд ли мог прочесть ее. Ведь появившаяся в Париже вскоре после Второй мировой войны, книга Бердяева в Москве была издана сравнительно недавно Н. Бердяев. Самопознание. Опыт философской автобиографии. – М.: «Мысль», 1991).
Само название книги Бердяев объяснял тем, что он в первую очередь является все же философом, хотя считает себя и писателем. В предисловии он детально касается замысла своей автобиографии и тем самым неожиданно, но очень точно как бы раскрывает «внутренние пружины», которыми руководствовался и… Паустовский при создании «Повести о жизни». «Психологическое совпадение» у людей лично незнакомых, во многом очень различных, но в чем-то обладающих общими реакциями, общим строем мысли – словом, тем, что ныне принято называть менталитетом.
Откровения Бердяева о замысле и плане его книги имеют особое значение, потому что Паустовский старательно избегал раскрывать философские аспекты «Повести о жизни». Для этого были свои причины. Советская критика изначально отнеслась к этому произведению с подозрительностью и «без энтузиазма». Если бы автор еще и теоретически обосновал свое «кредо», то реакция могла быть непредсказуемой уже не только со стороны критиков. В «энтузиазме» по части гонений и приклеивания ярлыков у нас никогда недостатка не было.
Потому Паустовский просто предпочитал «литературно жить» в своем замысле, не объясняя и не анализируя его. В этом также заключается и отличие художника от философа. Но философ тем не менее помогает писателю «понять себя», а нам – полнее оценить творчество того и другого.
В своем предисловии Бердяев пишет: «Книга моя написана свободно, она не связана систематическим планом. В ней есть воспоминания, но не это самое главное. В ней память о событиях и людях чередуется с размышлениями и размышления занимают больше места».
Эта характеристика в точности может быть отнесена и к «Повести о жизни», так же как и следующие высказывания Бердяева: «Книги, написанные о себе, очень эгоцентричны. В литературе «воспоминаний» это часто раздражает. Автор вспоминает о других людях и событиях, а говорит больше всего о себе… Книга эта откровенно и сознательно эгоцентрическая… Дело идет о самопознании, о потребности понять себя, осмыслить свой путь и свою судьбу…»
В рассуждениях Бердяева как бы содержится ответ тем критикам, что постоянно упрекали Паустовского в отрыве от действительности, в его стремлении уйти в свой внутренний мир. Сам писатель редко отвечал на подобные обвинения или игнорировал их.
Исключительное значение в своей работе Паустовский всегда придавал роли памяти. Он считал ее не только «даром природы», но и профессиональным оружием писателя. И здесь не могут не привлечь внимания слова Бердяева:
«Такого рода книги связаны с самой таинственной силой в человеке, с памятью… В памяти есть воскрешающая сила, память хочет победить смерть… Память активна, в ней есть творческий преображающий элемент, и с ним связана неточность, неверность воспоминания. Память совершает отбор: многое она выдвигает на первый план, многое же оставляет в забвении, иногда бессознательно, иногда же сознательно… Гете написал книгу о себе под замечательным заглавием: «Поэзия и правда моей жизни». В ней не всё правда, в ней есть и творчество поэта…»»

(Из статьи Вадима Константиновича Паустовского)

Воскресное чтение. Константин Паустовский. Повесть о жизни. Отрывок

Миусский трамвайный парк, фото отсюда

Медная линия

Меня приняли вожатым в Миусский трамвайный парк. Но вожатым я работал недолго. Меня вскоре перевели в кондукторы.
Миусский парк помещался на Лесной улице, в красных почерневших от копоти кирпичных корпусах. Со времен моего кондукторства я не люблю Лесную улицу. До сих пор она мне кажется самой пыльной и бестолковой улицей в Москве.
Воспоминание о ней связано со скрежетом трамваев, выползающих на рассвете из железных ворот парка, с тяжелой кондукторской сумкой, натиравшей плечо, и с кислым запахом меди. Руки у нас, кондукторов, всегда были зелеными от медных денег. Особенно если мы работали на «медной линии».
Читать далее

Воскресное чтение. Константин Георгиевич Паустовский «Золотая роза» (отрывок)

Cover image

ПЕРВЫЙ РАССКАЗ

Я возвращался на пароходе по Припяти из местечка Чернобыль в Киев. Лето я прожил под Чернобылем, в запущенном имении отставного генерала Левковича. Мой классный наставник устроил меня в семью Левковича в качестве домашнего учителя. Я должен был подготовить генеральского сынка-балбеса к двум осенним переэкзаменовкам.
Старый помещичий дом стоял в низине. По вечерам курился вокруг холодный туман. Лягушки надрывались в окрестных болотах, и до головной боли пахло багульником.
Шалые сыновья Левковича били диких уток из ружей прямо с террасы во время вечернего чая.
Сам Левкович – тучный, сивоусый, злой, с вытаращенными черными глазами – весь день сидел на террасе в мягком кресле и задыхался от астмы. Изредка он хрипло кричал:
– Не семья, а шайка бездельников! Кабак! Всех выгоню к чертовой тетке! Лишу наследства!
Но никто не обращал внимания на его сиплые крики. Имением и домом заправляла его жена – «мадам Левкович» – еще не старая, игривая, но очень скупая женщина. Все лето она проходила в скрипучем корсете.
Кроме шелопаев сыновей, у Левковича была дочь – девушка лет двадцати. Звали ее «Жанна д’Арк». С утра до ночи она носилась верхом на бешеном караковом жеребце, сидя на нем по-мужски, и разыгрывала из себя демоническую женщину.
Она любила повторять, чаще всего совершенно бессмысленно, слово «презираю».
Когда меня знакомили с ней, она протянула мне с коня руку и, глядя в глаза, сказала:
– Презираю!
Я не чаял, как вырваться из этой оголтелой семьи, и почувствовал огромное облегчение, когда наконец сел в телегу, на сено, покрытое рядном, и кучер Игнатий Лойола (в семье Левковичей всем давали исторические прозвища), а попросту Игнат, дернул за веревочные вожжи, и мы шагом поплелись в Чернобыль.
Читать далее

Константин Георгиевич Паустовский

31 мая 1892 года в Москве в Гранатном переулке родился писатель Константин Георгиевич Паустовский (1892-1968)

 

Угадай — кто…

сфинкс

Подсказка на втором снимке:

памятник

Тех, кто, э-э-э… не в пирамиде, мучить не будем.

Паустовский Константин Георгиевич глазами автора проекта Леонида Липтуги, скульптора Олега Черноиванова и мецената Олега Платонова.

Памятник открыт в саду скульптур Одесского литературного музея.

Фото:

http://revisor.od.ua/news/V_Odesse_otkrylsya_pamyatnik_Paustovskomu_v_vide-012257/

http://yogorod.ru/social/all/view/1/195

ЛитМузей. Паустовский Константин. Мнимая смерть художника Костанди

Чехов боялся одесских репортеров. Как известно, он неохотно делился своими литературными планами. Все разговоры об этом он заканчивал одной и той же просьбой:
– Только, ради бога, не говорите об этом одесским репортерам.
Я еще застал нескольких одесских репортеров из числа тех, что нагоняли страх на Чехова. Эти репортеры были, конечно, последними «королями сенсации». Их рассадником и надежным убежищем была одесская газета «Одесская почта», а вождем – издатель этой газеты, некий Финкель.
Главным содержанием этой газеты было подробнейшее описание всех пожаров, краж, убийств, мошенничеств и всех прочих уголовных происшествий.
Стиль статей в этой газете был феерический. Я помню, как по поводу какого-то пустякового постановления городской думы Финкель писал в передовой статье, что «следует выкрасить на радостях наше одесское небо в розовый цвет и аплодировать городской думе на крышах домов».
Старые репортеры рассказывали нам, молодежи, что если Финкель и был легендарен, то только своим гомерическим невежеством.
Читать далее

Два прилагательных к одному существительному…

Константин Паустовский. Каторжная работа

(глава из книги «ПОВЕСТЬ О ЖИЗНИ. ВРЕМЯ БОЛЬШИХ ОЖИДАНИЙ)

…Так постепенно я накапливал наблюдения. Все это были факты внешнего
мира, но они быстро становились частицами моей собственной внутренней жизни.
Действительно, они ни на секунду не существовали вне моего сознания.
Они тут же обрастали образами, густо покрывались каплями выдумки, как
растение покрывается мельчайшей росой. За этой росой уже не видно самого
растения, но все же ясно угадывается его форма.
Как-то мы разговорились об этом с Бабелем.
Мы сидели вечером на каменной ограде над обрывом. Цвел дрок. Бабель
рассеянно бросал вниз камешки. Они неслись огромными скачками к морю и
щелкали, как пули, но встречным камням.
— Вот вы и другие писатели,- сказал Бабель, хотя тогда я еще не был
писателем,- умеете обволакивать жизнь, как вы выразились, росой воображения.
Кстати, какая приторная фраза! Но что делать человеку, лишенному
воображения? Например, мне.
Он замолчал. Снизу пришел сонный и медленный вздох моря.
— Бог знает что вы говорите! — возмущаясь, сказал я. Бабель как будто
не расслышал моих слов. Он бросал камешки и долго молчал.
— У меня нет воображения,- упрямо повторил он.- Я говорю это совершенно
серьезно. Я не умею выдумывать. Я должен знать все до последней прожилки,
иначе я ничего не смогу написать. На моем щите вырезан девиз-«подлинность»!
Поэтому я так  медленно и мало пишу. Мне очень трудно. После каждого
рассказа я старею на несколько лет. Какое там, к черту, моцартианство,
веселье над рукописью и легкий бег воображения!
Читать далее

Паустовский Константин. Свечи и лампы

Свеча

Керосин, электричество и ацетилен, – писал я как-то ночью, – изгнали свечи восемнадцатого века. Когда глаза жжет свет, когда электрические лампы надоедают, как хроническая болезнь, начинаешь тосковать по свечам и запаху воска.
Тесные венецианские часовни, запах каналов, напевы Чимарозо и чугунные фонари над стертыми порогами – это век свечей.
Тронутые воздушными красками, словно напудренные голубой пудрой наивные плафоны Ватто, серебряный блеск тяжелых подсвечников в Сан-Суси, красноватый отблеск люстр в окнах Версаля, когда у чугунных решеток стоят вычурные кареты и дождь сечет косыми струями плащи лакеев, пышные магические иллюминации восемнадцатого века, сальные огарки в притонах Марселя, где к палубам линейных кораблей привинчены медные пушки и матросы заматывают шеи клетчатыми шарфами, – все это насыщено неярким светом восковых свечей.
Свет ламп и свечей заливает страницы книг наших писателей и поэтов.
Мопассан писал при свете красного абажура, густом, как кровь и страсть, писал в те часы, когда его уже подстерегало безумие.
Верлен писал в кафе при жалком свете газовых рожков, на обороте залитых кофе счетов, и из его как будто бы наивных стихов сочится ядовитый светильный газ. Читать далее

Чашка кофе и прогулка