РЕЦЕНЗИИ НА КНИГИ * ВСЕ О ЛИТЕРАТУРЕ * ЧТО ПОЧИТАТЬ? * КЛАССИЧЕСКАЯ И СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА * ОБЗОРЫ И НОВИНКИ

Паустовский

Семь любимых книг Елены Блонди. Константин Паустовский «Повесть о жизни»

Избранные тексты участников флешмоба «Семь любимых книг». К участию приглашаются все желающие.
Книга третья. Константин Георгиевич Паустовский «Повесть о жизни»

image.jpg

 

Два тома из собрания сочинений Паустовского занимают шесть повестей, составляющие главную его книгу — «Повесть о жизни».
Это автобиография, написанная, как недавно где-то я прочитала высказанное критиком — с некоторым высокомерным укором — чересчур последовательно, без модных нынче скачков по временам и размышлениям. Но вот я решила полистать сто раз читанные страницы, и убедилась: написать коротко о том, что написал автор, очень трудно. Потруднее, чем передать кратко суть другого текста, полного метаний, борений и изысков.
Читать далее

Воскресное чтение. Константин Паустовский. Повесть о жизни. Отрывок

Миусский трамвайный парк, фото отсюда

Медная линия

Меня приняли вожатым в Миусский трамвайный парк. Но вожатым я работал недолго. Меня вскоре перевели в кондукторы.
Миусский парк помещался на Лесной улице, в красных почерневших от копоти кирпичных корпусах. Со времен моего кондукторства я не люблю Лесную улицу. До сих пор она мне кажется самой пыльной и бестолковой улицей в Москве.
Воспоминание о ней связано со скрежетом трамваев, выползающих на рассвете из железных ворот парка, с тяжелой кондукторской сумкой, натиравшей плечо, и с кислым запахом меди. Руки у нас, кондукторов, всегда были зелеными от медных денег. Особенно если мы работали на «медной линии».
Читать далее

Воскресное чтение. Константин Георгиевич Паустовский «Золотая роза» (отрывок)

Cover image

ПЕРВЫЙ РАССКАЗ

Я возвращался на пароходе по Припяти из местечка Чернобыль в Киев. Лето я прожил под Чернобылем, в запущенном имении отставного генерала Левковича. Мой классный наставник устроил меня в семью Левковича в качестве домашнего учителя. Я должен был подготовить генеральского сынка-балбеса к двум осенним переэкзаменовкам.
Старый помещичий дом стоял в низине. По вечерам курился вокруг холодный туман. Лягушки надрывались в окрестных болотах, и до головной боли пахло багульником.
Шалые сыновья Левковича били диких уток из ружей прямо с террасы во время вечернего чая.
Сам Левкович – тучный, сивоусый, злой, с вытаращенными черными глазами – весь день сидел на террасе в мягком кресле и задыхался от астмы. Изредка он хрипло кричал:
– Не семья, а шайка бездельников! Кабак! Всех выгоню к чертовой тетке! Лишу наследства!
Но никто не обращал внимания на его сиплые крики. Имением и домом заправляла его жена – «мадам Левкович» – еще не старая, игривая, но очень скупая женщина. Все лето она проходила в скрипучем корсете.
Кроме шелопаев сыновей, у Левковича была дочь – девушка лет двадцати. Звали ее «Жанна д’Арк». С утра до ночи она носилась верхом на бешеном караковом жеребце, сидя на нем по-мужски, и разыгрывала из себя демоническую женщину.
Она любила повторять, чаще всего совершенно бессмысленно, слово «презираю».
Когда меня знакомили с ней, она протянула мне с коня руку и, глядя в глаза, сказала:
– Презираю!
Я не чаял, как вырваться из этой оголтелой семьи, и почувствовал огромное облегчение, когда наконец сел в телегу, на сено, покрытое рядном, и кучер Игнатий Лойола (в семье Левковичей всем давали исторические прозвища), а попросту Игнат, дернул за веревочные вожжи, и мы шагом поплелись в Чернобыль.
Читать далее

Константин Георгиевич Паустовский

31 мая 1892 года в Москве в Гранатном переулке родился писатель Константин Георгиевич Паустовский (1892-1968)

 

Угадай — кто…

сфинкс

Подсказка на втором снимке:

памятник

Тех, кто, э-э-э… не в пирамиде, мучить не будем.

Паустовский Константин Георгиевич глазами автора проекта Леонида Липтуги, скульптора Олега Черноиванова и мецената Олега Платонова.

Памятник открыт в саду скульптур Одесского литературного музея.

Фото:

http://revisor.od.ua/news/V_Odesse_otkrylsya_pamyatnik_Paustovskomu_v_vide-012257/

http://yogorod.ru/social/all/view/1/195

ЛитМузей. Паустовский Константин. Мнимая смерть художника Костанди

Чехов боялся одесских репортеров. Как известно, он неохотно делился своими литературными планами. Все разговоры об этом он заканчивал одной и той же просьбой:
– Только, ради бога, не говорите об этом одесским репортерам.
Я еще застал нескольких одесских репортеров из числа тех, что нагоняли страх на Чехова. Эти репортеры были, конечно, последними «королями сенсации». Их рассадником и надежным убежищем была одесская газета «Одесская почта», а вождем – издатель этой газеты, некий Финкель.
Главным содержанием этой газеты было подробнейшее описание всех пожаров, краж, убийств, мошенничеств и всех прочих уголовных происшествий.
Стиль статей в этой газете был феерический. Я помню, как по поводу какого-то пустякового постановления городской думы Финкель писал в передовой статье, что «следует выкрасить на радостях наше одесское небо в розовый цвет и аплодировать городской думе на крышах домов».
Старые репортеры рассказывали нам, молодежи, что если Финкель и был легендарен, то только своим гомерическим невежеством.
Читать далее

Два прилагательных к одному существительному…

Константин Паустовский. Каторжная работа

(глава из книги «ПОВЕСТЬ О ЖИЗНИ. ВРЕМЯ БОЛЬШИХ ОЖИДАНИЙ)

…Так постепенно я накапливал наблюдения. Все это были факты внешнего
мира, но они быстро становились частицами моей собственной внутренней жизни.
Действительно, они ни на секунду не существовали вне моего сознания.
Они тут же обрастали образами, густо покрывались каплями выдумки, как
растение покрывается мельчайшей росой. За этой росой уже не видно самого
растения, но все же ясно угадывается его форма.
Как-то мы разговорились об этом с Бабелем.
Мы сидели вечером на каменной ограде над обрывом. Цвел дрок. Бабель
рассеянно бросал вниз камешки. Они неслись огромными скачками к морю и
щелкали, как пули, но встречным камням.
— Вот вы и другие писатели,- сказал Бабель, хотя тогда я еще не был
писателем,- умеете обволакивать жизнь, как вы выразились, росой воображения.
Кстати, какая приторная фраза! Но что делать человеку, лишенному
воображения? Например, мне.
Он замолчал. Снизу пришел сонный и медленный вздох моря.
— Бог знает что вы говорите! — возмущаясь, сказал я. Бабель как будто
не расслышал моих слов. Он бросал камешки и долго молчал.
— У меня нет воображения,- упрямо повторил он.- Я говорю это совершенно
серьезно. Я не умею выдумывать. Я должен знать все до последней прожилки,
иначе я ничего не смогу написать. На моем щите вырезан девиз-«подлинность»!
Поэтому я так  медленно и мало пишу. Мне очень трудно. После каждого
рассказа я старею на несколько лет. Какое там, к черту, моцартианство,
веселье над рукописью и легкий бег воображения!
Читать далее

Паустовский Константин. Свечи и лампы

Свеча

Керосин, электричество и ацетилен, – писал я как-то ночью, – изгнали свечи восемнадцатого века. Когда глаза жжет свет, когда электрические лампы надоедают, как хроническая болезнь, начинаешь тосковать по свечам и запаху воска.
Тесные венецианские часовни, запах каналов, напевы Чимарозо и чугунные фонари над стертыми порогами – это век свечей.
Тронутые воздушными красками, словно напудренные голубой пудрой наивные плафоны Ватто, серебряный блеск тяжелых подсвечников в Сан-Суси, красноватый отблеск люстр в окнах Версаля, когда у чугунных решеток стоят вычурные кареты и дождь сечет косыми струями плащи лакеев, пышные магические иллюминации восемнадцатого века, сальные огарки в притонах Марселя, где к палубам линейных кораблей привинчены медные пушки и матросы заматывают шеи клетчатыми шарфами, – все это насыщено неярким светом восковых свечей.
Свет ламп и свечей заливает страницы книг наших писателей и поэтов.
Мопассан писал при свете красного абажура, густом, как кровь и страсть, писал в те часы, когда его уже подстерегало безумие.
Верлен писал в кафе при жалком свете газовых рожков, на обороте залитых кофе счетов, и из его как будто бы наивных стихов сочится ядовитый светильный газ. Читать далее

Чашка кофе и прогулка