Лембит Короедов. Бернард Вербер. Очередное литературное мошенничество
|
|
|
Лембит Короедов. Мизинец Будды и глиняный пулемет как символы комплекса неполноценности современной русской литературы
Вопреки своей привычке, решил поиграть в объяснялки. Будучи апологетом примитивизма в литературе, я привык изъясняться просто, а потому по ходу дела был слегка удивлен тому, что девяносто процентов людей менее всего понимают простое. Ни хрена не понимают, одним словом. Хрен что понимают. Вот как здесь – ни хрена не понимать и хрен что понимать – это, в общем-то, просто и означает одно и то же, но я и сам хрен что понял в собственной мысли.
Лембит Короедов. Великий чернушник Мубышъ Жыхышъ
“…С любимыми не расставайтесь,
Не зная покоя в постели,
И весь Новый Год провтыкайте
В гондоне, подвешенном к ели… ”
(с) Мубышъ-Жыхышъ, “Что-то не так”.
Мубышъ-Жыхышъ – автор, о котором я просто обязан был написать, потому как более стильной, эстетичной и натуральной чернухи я в современной литературе не встречал. Да и вообще не встречал, если честно. Разумеется, данный автор не рекомендуется к прочтению тем, кто воспитан на Винни-Пухе, Крошке-еноте, Ежике в тумане и прочих добрых и жизнерадостных зверушках от искусства. Впрочем, предупреждение зряшное – крошки-еноты не потянут и двух строчек из Мубыша. В каждом человеке есть лимит восприятия чернухи – кому хуй чернуха, а кому пизда; кому червяк в яблоке, а кому в жопе; кому нож в животе, а кому топор в голове и т.д. Исходя из этого, по мерке своей, каждый волен подобрать себе самого чернушного из натуралистов. Многие в этом плане уважают Сорокина, но я лично не знаком. Когда прочитаю, поделюсь. Для меня номер первый – Мубышъ Жыхышъ.
Некогда некая девочка-психоаналитик сказала не буду говорить о ком: “Он ходячее подсознание”. Так вот, Мубышъ – это не просто ходячее подсознание, а агрессивное и воинствующее подсознание. А что может быть страшней подсознания? Люди веками по крохам, по крупицам, по чайной ложке собирают все, что есть хорошего в них и окружающем мире, оформляют это виде библий и жизнеутверждающей беллетристики, а загляни кому-то в нутро, а там – та же чернуха, что и тыщи лет назад. Будто и не было никаких библий и львов толстых. Поэтому внимательные взгляды в человеческое нутро не есть самый популярный литературный жанр, а исследования подсознания в литературе негласно табуированы, как вредные. Мастерами жанра считаются люди, рискнувшие хоть по кочкам проскакать в болоте подсознания, вроде Кафки и Цвейга, ну, или товарищи, видящие кайф в том, чтобы плюнуть слюной в лицо истеблишменту. Истеблишмент тоже любит, когда ему плюют в лицо остроумные хулиганы, вроде Уэлша и Паланика, а потому любовь здесь взаимна и взаимовыгодна. Рискну предположить, что рассказы Мубыша – это даже не плевок в лицо кому бы то ни было, а скорее полное окунание благообразного читателя в отхожее место собственного подсознания.
Как и любой настоящий чернушник, Мубышъ остроумен, лиричен и красиво излагает. Одна девочка, не та, которая психоаналитик, а еще одна, как-то заявила, что язык Мубыша вязкий, читать тяжело, как будто ноги из болота выдираешь. Есть немного, но, с другой стороны, разве Федор Михайлович не вязко пишет? А этот, Умберто Эко? Там пока до всех этих маятников и роз доберешься, рак мозга можно заработать. А любимый всеми нами Набоков? Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Не всем же быть такими простыми парнями, как Хемингуэй и Ирвин Шоу, кто-то должен писать и сложно. Мубышъ пишет сложно.
И депрессивно. Очень трудно прочитать несколько рассказов Мубыша за один присест. В чернухе тоже есть свои законы жанра и собственная предсказуемость – если, к примеру, во первых строках Мубышъ описывает красивые девичьи ноги, то, прочитав предыдущие рассказы, можно догадаться, что во последних строках некто эти ноги отрежет, зажарит и съест. А не просто изнасилует девушку или заставит ее сделать аборт, как это принято в жизнеутверждающей массовой беллетристике. А вот, если в рассказе Мубыша фигурирует какой-нибудь зверь, например, собака или кошка, то этого зверя не просто убьют, зажарят и съедят, как принято в жизнеутверждающей массовой беллетристике, а непременно изнасилуют или заставят сделать аборт. В этом вся сложность, но это сложность незнакомого вам жанра, потому как уверяю вас – ничего подобного вы никогда не читали. Кому читать не рекомендуется, я уже говорил выше. А кому рекомендуется? Ну, прежде всего, рассказы Мубыша рекомендуются в качестве терапевтического средства молодым начинающим писателям, которые полагают себя шокирующими натуралистами. Если вы вынашиваете мысль поразить кого-то своим шокирующим натурализмом, предварительно прочтите любой рассказ из списка ниже и подумайте, кого вы собрались напугать своими детскими поллюциями? Маму, папу и любимую девушку? Пугать вам, конечно, не возбраняется, и девушка, может быть, и полюбит в вас зверя, но имейте в виду – она ведь после вас может случайно встретить Мубыша, и ваш внутренний зверь превратится в описянного плюшевого мишку. А во вторую очередь прочесть Мубыша рекомендуется авторам оптимистичной жизнеутверждающей прозы, чтобы те могли реально оценить свои силы – способны ли они бороться с подобными чудовищами подсознания или только мыльце варить?
Ниже приведен неполный список собранных мною по сети рассказов Мубыша Жыхыша:
Прыг-скок
Прыг-скок 2 (…и еще раз про небо!)
Лембит Короедов. По говну на утлой лодочке
Структуризация сетевого пишущего сообщества, или По говну на утлой лодочке.
Писатель: Я писатель.
Читатель: А по-моему, ты говно!
Д.Хармс. “Четыре иллюстрации того, как новая идея огорашивает человека, к ней неподготовленного”.
Пишущее сообщество и сетевое, как часть его, это разливное море говна. Но структура его много проще структуры моря и говна, взятых вместе и по отдельности. По простоте своей она приближается к выеденному яйцу. Но знать ее совершенно необходимо для выживания.
Глобальное пишущее сообщество делится на множество сообществ малых: есть там свои гении, здоровые середняки, а, по сути, хорошие писатели, и графоманы, есть писатели читаемые и нечитаемые, печатаемые и непечатаемые, есть литсообщества журнальные, книжные и сетевые, не говоря уже о жанровом разделении, кое строго до кастовости. В общем, все очевиднейшие вещи. Хотелось бы указать лишь на небольшие, но важные различия между официальными (книжными) писательскими сообществами и сообществами подпольными (сетевыми). Важные, разумеется, для нас, для подпольщиков.
Как найти хорошую книгу в сети? Можно, если навык иметь. Это, как у рыбаков: есть сеть на бычка, а есть на камбалу. Зависит от ширины очка. Несмотря на всю мою брезгливость к издательствам, не могу не отметить их несомненный плюс: очко у них настроено как надо. Сети издательств загребают поголовно весь середняк, товарную рыбку, один в один, голова к голове, любо-дорого, красиво-серийно. Что примечательно, в их сеть может попасть и гений, если случайно заплывет не туда, а вот графоман – почти никогда, разве что сильно растопырит жабры. И это большой плюс официальных бумажных издательств, поскольку бизнес не терпит разнобоя.
Поэтому бумажное литсообщество качественно делится лишь на две группы: хорошие писатели и плохие писатели, остальное их деление вторично. В электронной сети все несколько по-другому. Конечно же, здесь есть свои гении, свои середняки-хорошие писатели, но количество графоманов зашкаливает за все возможные пределы. Кроме того, в литсети обитает еще один вид, неизвестный сообществам бумажным. В народе этот вид называли: “не пришей кобыле хвост” или “погулять вышел”, нынче же в обиход вошло удачное выражение – “первонах”. Собственно, это люди, которые не пишут, не читают, но имеют доступ к произведениям, а потому могут комментировать все написанное. В бумажных сообществах это вид представлен исключительно самими издателями, но мы и не можем требовать от рыбака сродниться с рыбкой.
Другое отличие – полочки. В любой библиотеке тексты, так или иначе, систематизированы. В самом деле, я могу увидеть рядом с Шолоховым Шукшина, но вряд ли – пособие по разведению шелкопряда и порнофильм “Широкая жопа”. В электронной сети же тексты часто разбросаны в самых немыслимых, мало систематизированных, местах. Если вы человек пишущий, можете легко проверить: забейте свое имя или имя своих текстов в поисковике, и вы увидите, в каких странных местах они обитают. И проблема совсем не в том, что ваш текст может оказаться на порносайте или на сайте торговли мебелью: там его легко отличить от всего остального. Проблема в другом: из-за преобладающего количества графоманов в сети, хорошие тексты, даже на специализированных литературных сайтах, вынуждены быть зарыты под тоннами графоманского мусора, который в поисках приходится перелопачивать. А, как уже говорилось выше, для этого нужно иметь навык.
Вот собственно, всего две отличительные особенности сетевого литературного сообщества, первая: преобладание графоманов и наличие “первонахов”, вторая: плохая систематизация и отсутствие скрининга в размещении текстов. А из этого вытекает проблемка.
И суть проблемки в следующем.
В сети, на литсайтах, тексты лежат рядом, в одной куче. Сотни и тысячи текстов. По опыту своему вы знаете, что гениальные тексты там несомненно есть – один на тысячу. Есть на тыщу пару десятков хороших писателей. Остальное – труды графоманов. Как с первого взгляда, одним щелчком, выбрать нужное?
Снова сошлюсь на бумажные издательства. Они решают эту проблему просто – первое, авторитет, второе – рецензии, как база и, одновременно, следствие авторитета. Помню, как “Вагриус” хвастался на своем сайте – мы нашли Пелевина! Абсолютно справедливый ход – на лейбле “мы нашли Пелевина” можно продать сотню отборного килограммового судака-середняка. Плюс, издательства, а равно, журналы, заказывают профессионалам рецензии, которые и объясняют неразумным читателям, почему надо именно здесь и сейчас купить того или иного судака. Тем выбор конечного потребителя на рынке существенно упрощается: книгу автора Судака-Задунайского он покупает по двум причинам: первая, они ведь, кроме Судака-Задунайского, издали Пелевина, вторая – известный критик Рыбоедов написал, что Судак-Задунайский, если под водочку, ничем не хуже Пелевина.
Казалось бы, в чем проблема? Ладно, сетевики не могут прикрыть свою жопу Пелевиным, но рецензии-то писать им никто не возбранял? Это так, и я не буду повторять одну из любимых сентенций сетевых графоманов – “в сети критики нет!” В сети критика, безусловно, есть. Но какая и от кого? Гении критику не пишут, они растекаются мыслию по древу и шызым орлом ширяют в небеси. Хорошие писатели-середняки, если приспичит, могут разродиться раз в год хорошей статьей-середняком. Сетевую критику пишут, преимущественно, графоманы, а потому ценность этой критики равна нулю – ни уму, ни сердцу; “дайте бумаги для жопы”, как говорили в моей общаге в студенческую бытность. Тут-то и появляются на арене “первонахи”.
К бумажной литературе доступ “первонахам” закрыт по определению. И вовсе не потому, что их не пускают на пороги издательств или каким-то образом дискриминируют их письма. Дело в том, что “первонахи” в издательства не ходят и писем туда не пишут. Скажу больше, “первонахи” не ходят на книжные рынки. И книг “первонахи” не читают. НО ОНИ ХОДЯТ В СЕТЬ! А в сети лежат книги. А раз что-то там лежит, то “первонах” должен по этому поводу высказаться. В этом главный парадокс сети – ничего и никогда не читающий человек может оценивать литературное произведение наравне со всеми, с читателями, писателями, критиками, редакторами и прочими профессионалами. Причем отличие вы не всегда найдете. И сложно ведь сходу отличить. Представьте себе, лежат рядом сотни книг: парочка от гениев, десяток от середняков, остальное – графоманское. Рядом лежит десять рецензий, на одну вменяемую – девять графоманских, а еще, тут же – десять тысяч отзывов. Причем, если вы думаете, что на тексте гения будут преобладать отзывы типа: “да ты, брат, гений!”, вы глубоко ошибаетесь. Этот отзыв будет преобладать на отзывах графоманов о графоманах же. Самым же частым отзывом на всех без исключения текстах будет отзыв “первонаха” (то есть человека, в принципе не способного оценивать литпроизведение). И отзыв этот будет лаконичным – “ты говно!”
Как говорил мой друг детства, ныне алкоголик, Ленчик, про какого-то своего знакомого: “Представь, ему жена изменяла, так он пошел и из окна выпрыгнул. Ну, не дурачок?” И мы дружно сошлись на том, что человек этот, несомненно, дурачок. Беда в том, что не все такие нечуткие и толстокожие товарищи, как мы с Ленчиком. Беда в том, что если есть люди, способные выпрыгнуть в окно из-за того, что им изменяет жена, то найдутся и люди, которые выпрыгнут из окна, если про их литпроизведение скажут, что оно говно.
Знаю, знаю, что найдутся товарищи, которые возжаждут от меня рецептов и пилюль. А шож делать, спросят они.
Рецепты я знаю, но вам не скажу. Потому что я сам хитер-бобер, и мне это самому пригодится. И здесь сентенция “мы все в одной лодке” не проходит, здесь каждый в своей. Хотя все это кокетства ради. Если у человека есть мозг, то на вопрос “Что делать?” он ответит, прочитав то, что написано в статье выше, а то и вовсе не читая эту статью.
От себя могу ответить лишь иносказательно: плывя по морю говна на утлой лодочке, старайтесь не брызгать веслами и вовремя конопатьте днище. Если все сделаете умеючи, то вас или заметят с парохода, или сами куда-нибудь доплывете, до нужного острова, который у каждого свой.
Лембит Короедов. Обратное уравнение. Типа повесть Братьев Барановых
Повесть Братьев Барановых “Обратное уравнение” – еще одна пудовая гиря на чашу весов литературы, заставляющая противоположную чашку с тухлой требухой робских собчаков стремительным домкратом взлететь к потолку, намотавшись в полете на кишки эльфов и гоблинов.
Это в качестве краткой аннотации. По большому счету далее мой текст можете не читать, а сразу перейти по ссылке к упомянутой повести – http://zhurnal.lib.ru/b/bratxja_b/tipapowestx.shtml Сэкономите драгоценное время для хорошего чтения. Тем паче, что больше ничего сверхценного я сказать не смогу, буду только пересказывать.
Нечто странное со мной происходит при чтении и последующем обзоре сетевых авторов-произведений. К примеру, прочитав “Эклектиаз” Ли Че я совершенно не был готов к тому, чтобы пересказывать его сюжет, описывать героев и т.д., пытался все эдак выразить настроенчески, через побочные впечатления. Не давался мне его пересказ, все время хотелось сказать публике – идите и читайте сами с начала, а я не буду ничего говорить, чтоб не напортить ненароком нелепым касанием.
В случае же с Б.Барановыми, все как-то наоборот получается. Сюжет, вроде бы, совсем просто пересказать. Сидит, значит, человек, бывший майор госбезопасности, в ведомственном дурдоме. Попал он туда, как водится, до Событий (как выражается Вован Адольфыч Нестеренко, невесть что подразумевая – “до революции”), События тем временем проходят мимо, а потом герой вдруг оказывается кому-то нужен на воле, в нашем случае – своему бывшему начальнику, генералу госбезопасности же, для выполнения сверхсекретного и очень туманного задания. Согласитесь, типичная конструкция, хорошо наезженная в 90-х чернушными киношниками – чтобы достичь катарсиса на выходе, героя нужно было непременно поместить на время в тюрьму, чтоб ему потом было кому и за что отомстить. Дешево и сердито (сам пару раз таким приемом побаловался по молодости). Здесь Б.Барановы сработали четко по схеме: был некогда гордый советский офицер, общавшийся с диссидентами при помощи табурета, затем случились в его жизни всякие неприятности, вроде пьянства и гебоидной шизофрении, по причине чего он пропускает всю скукотищу горбачевской перестройки, а потом, вдруг оказывается на воле по не вполне понятным причинам – задание генерала уж очень туманно, если не сказать – условно. Здесь задача авторов ясна – любым способом вытащить кондового советского гэбиста-шизофреника с убеждениями в среду обитания новых человеков и посмотреть на его реакцию. Эффект незамыленного ока.
Второе важное. Собственно, стержень повести. Сидя в дурдоме, наш майор, как все сумасшедшие, складывает в мозгу некую теорию. В нашем случае это теория видов человеков, в своем роде классификация. Как и подобает теории шизофреника, она одновременно проста и невнятна. Люди, по-майору, делятся на фруктов, сухофруктов, хурму и анчоусов. Фрукты – высшие, анчоусы, соответственно, низшие.
В десятый раз повторюсь, заявив о том, что я не слишком начитан и профпригоден в литературоведении (спецприем – думаю, за такое самоуничижение во мне со временем будут подозревать кокетку и хитрого академика-литературоведа). Так вот, как не слишком начитанному литературоведу-кокетке, мне кажется, что тяга к классификациям человеков присуща не только шизофреникам, но и вообще пишущим. В первую голову приходит Достоевский со своим “тварь дрожащая или право имею”, а дальше сами додумывайте, я уже отмазался заявлением о неначитанности. Но чутье скрытого литературоведа мне подсказывает, что желание разбить человеков на тех, кто право имеет, и тварей приходило в голову не только Федору Михайловичу. То же чутье мне подсказывает, что, согласно майору Б. Барановых, фрукт – это, некоторым образом, тот, кто право имеет, а анчоус – в своем роде, тварь дрожащая.
Что же случилось потом? Майор выходит из дурдома на выполнение задания под прикрытием бомжа. Задание, как уже говорилось, требовалось автору в качестве предлога, чтобы выманить рассказчика-наблюдателя в среду наблюдения. Поэтому вскорости оно становится более чем условным – майор начинает двигаться по жизни по собственным маршрутам, мало пересекающимся с указаниями начальства. Таков очевидный прием автора. И, разумеется, очень скоро майор, используя свои (художественно гиперболизированные) спецнавыки, превращается из бомжа в олигарха. Еще один излюбленный прием мыльных сериалов, но в данном случае совершенно необходимый автору – обзорность наблюдателя-олигарха много шире обзорности бомжа.
Далее тоже просто догадаться – на воле шизофреник-майор-олигарх начинает применять к новому обществу и его обитателям свою классификацию видов, приправленную гэбешно-патриотическим соусом. Не вижу смысла в дальнейшем пересказе, последующие события можно выразить одной фразой – и что же из этого всего вышло? Разумеется, не буду рассказывать, что вышло – вам-то тоже книжку читать.
А теперь поясню, почему повесть вызвала во мне такой щенячий восторг, несмотря на заявленные выше – “и это понятно, и то ясно, тот прием избит, этот наезжен” и т.д..
Первое. Сколько-то лет назад я прочитал у одного критика мысль о том, что современные литераторы все ищут свою нишу-тематику. Мол, непонятно им, что нынче истинно, и о чем нужно писать. Мол, была раньше эпоха, потом нечто невразумительное, а теперь что-то новое. И не могут скумекать литераторы – то о канувшей эпохе ностальгируют, на которую уже, по большому счету, всем тьфу и растереть, то об этом невразумительном пишут, что между эпохами случилось, а, по тому же счету, вряд ли хоть строчки стоит, то о новом времени что-то измышляют, толком не понимая, что же вокруг происходит.
Так вот, за время, что прошло с тех пор, как я прочитал эти слова критика, я увидел уже несколько книг, в которых авторы выложили очень прочный мост между прошлым и настоящим – не буду говорить насчет будущего, я в фантастике разбираюсь еще меньше, чем в простом фикшене. Другими словами, я увидел авторов, которые уже нащупали то, о чем нужно писать сейчас, проскочили эту глупую яму литературного безвременья. Я писал на них рецензии, мне не лень повторить для ссылки – Ли Че, Сергей Рок, Алекс Май. Братья Барановы из тех же авторов, которые знают, о чем нужно писать. Конечно, они, как и все нынешние пишущие, родились тогда – но они уже понимают (или начинают, или пытаются понимать) то, что происходит здесь и сейчас. Поэтому, “Обратное уравнение” в этом смысле – очень хороший освежитель мозга. Это повесть о том, что надо (хитро избежал противного слова “актуально”).
Второе. Классификация. Об этих “тварях дрожащих” в школе все уши прожужжали. А закинь в любой форум классификацию Б.Барановых с их анчоусами – так те же анчоусы тыщу комментов вмиг набросают. Я же в эту ловушку не сунусь – оспаривать и комментировать классификацию не буду. Все-таки она принадлежит гебоидному шизофренику, а потому она, по определению, совершенна – любой спор бессмыслен. Здесь автор ловко сработал – такой, казалось бы, простой прием, а теорию невозможно оспорить.
Еще я благодарен Б.Барановым за то, что они напомнили мне одну старую мыслишку. Как-то я всегда недолюбливал “Преступление и наказание” за то, что там Достоевский сам себя испугался. Зарубил Родион старушку и сам себя изъел мыслями, сдался с потрохами Порфирию. По классификации Б.Барановых выходит, что один анчоус зарубил другого, а потом был съеден фруктом. Так вот я всегда думал, а что если бы старушку зарубил Порфирий? Вот о чем Достоевский умолчал, лишь подразумевая, и что, разумеется, скрывали от нас в школе: если тварь помыслит о том, что она право имеет, то, понятное дело, ничего хорошего для этой твари в результате не выгорит, а если тот, кто право имеет, помыслит насчет старушки? Тоже понятно – зарубит пару миллионов старушек с детьми и помрет в величии. Здесь классификация сумасшедшего майора в чем-то дополняет классификацию Раскольникова, так сказать, расширяет и поясняет. Правда, концовкой Б.Барановы тоже скатились в достоевщину (не от этой ли концовки название – “Обратное уравнение”?), и понятно, такие классификации дело скользкое – шаг в сторону и ты фашист. Вот это второй серьезный прорыв повести – в самом деле, кто сказал, что Федор Михайлович закрыл тему своим тютей Раскольниковым? Почему бы не обновить его классификацию, глядя на новые реалии? Вспомнилось хорошее ненаше слово – апдейт.
Третье. Обычно в обзорах я упоминаю о языке автора, как о неком плюсе. Хотя, если рассудить, это излишне – если написано не по-русски, то я и читать не буду. Особенный смысл это имело только в случае с Ли Че – там автор играл с языком, стилизировал, там это прием, неотъемлемая часть проекта. Язык повести Б.Барановых – это язык очень умного человека. В то же время – это язык сумасшедшего, язык солдафона и патриота. Умный человек виден в красивой логике мыслей, идей и построений, иногда очень длинных и сложных, сумасшедший появляется, когда стройная логика умного человека недостаточна для поддержания красоты мысли, язык солдафона и патриота – это некий фон, ритм-секция. Наверное, это то, что мне понравилось в повести больше всего – по личным мотивам, нынче я больше увлекаюсь формой, чем содержанием. Языковая подача очень достоверна – сумасшедший майор настолько умен в своих логических построениях и настолько искренен в своей преданности долгу, настолько привержен идее государственности, что за героем совершенно не видно автора. Блестящий эффект. Как будто повесть написана лично майором без всякого участия Б.Барановых. Нигде не видно авторских ушей. Когда майор говорит о том, что он разговаривал с диссидентами при помощи табурета, возникает абсолютно реальное ощущение того, что да, именно этот человек, который это написал, именно так и разговаривал с диссидентами. Персонаж абсолютно реален, а потому, как в жизни – комичен, когда слаб, и опасен, когда силен. Вам смешно, когда майор обращает свое внимание на кого-то другого, и совсем не смешно, если он замечает кого-то, очень похожего на вас. А если еще учесть, что сумасшедший майор Сорокин – это квинтэссенция идеи, идеи классификации людей на фруктов и анчоусов, я не исключаю, что читатель-анчоус по ходу чтения может постоянно предвкушать удар табуретом по голове.
P.S. Братья Барановы безусловно относятся к рубрике “Обязательное чтение”
Лембит Короедов. “Терракотовые дни” Андрея Марченко
Новый военный детектив, или Правда всегда аморальна
Хотел первой фразой написать о том, что произведений в жанре военного детектива я прочитал всего ничего. Конечно же, “Момент истины” Богомолова, а кроме него вспоминаются какие-то обрывки из советской военно-детективной литературы, призванной, развлекая, воспитывать. Потом подумал, а много ли их было, таких детективов? Не Турецких гамбитов, а детективов, помещенных во время Великой Отечественной, второй мировой? И не только во время, а в гущу военных событий? А если усложнить задачу и не считать детективом описание вылазок партизан и народных мстителей в тылу врага или, напротив, поимки шпионов в тылу нашем? Если это, к тому же, по сути, классический детектив с гениальным ограблением банка и вечной борьбой сыщика с вором. Думаю, не слишком ошибусь, сказав, что не так уж много. Буду очень благодарен, если мне кто-то назовет хотя бы один такой детектив. Я один уже могу назвать – “Терракотовые дни” Андрея Марченко.
Вполне понятно, почему написание такой книги было связано с трудностями ранее. Свежая война – тема особая. Всегда наличествует огромное количество табу, которые не дают автору реализовать классический детективный сюжет в чистом виде. Ну, подумайте сами, мог ли существовать в советской литературе, даже детективной и развлекательной, положительный герой – немец, носящий на рукаве нашивку СС? А профессиональный сыщик-коллаборационист? Как бы там ни было, а произведение о войне – это всегда пропаганда. О том, что есть хорошие парни – наши, и плохие парни – они. Победители – это всегда хорошие парни, побежденные – плохие. Бывают, правда, чудеса гуманизма в литературе, вроде, “Молодых львов”, когда побежденные представляются не такими уж плохими парнями, а просто несчастливыми по воле судьбы, впрочем, победители при этом все равно неизменно остаются хорошими.
В некотором смысле книга Марченко ужасно неполиткорректна. При всем видимом гуманизме писателя. Совершеннейший парадокс, который, в то же время, делает ее очень правдоподобной. Гестаповцы расстреливают согнанных в барак евреев. Еврей Циберлович, чтобы спасти свою жизнь и жизнь своего сына Марика, хватается за соломинку и сообщает немецкому следователю Ланге (условно положительному герою!) о том, что готовится налет на банк. Ланге выслушивает показания и спокойно отправляет Циберловича назад в барак. Ждать расстрела. При допросе присутствует русский следователь Бойко (главный условно положительный герой), который сотрудничает с немцами. Бойко рассказывает Ланге о том, что Циберлович ранее проходил по делу о ложном доносе на врага народа. К тому же Циберлович самолично и навел на банк налетчиков, о которых только что сообщил. По всему выходит, что Циберлович – жулик и прохвост. С другой же стороны, Циберловича на другой день расстреливают, и покоится он в еврейской братской могиле. Что в этом случае следует по канонам гуманистической литературы? А следует то, что главный герой Бойко, чтобы остаться навеки положительным героем, должен тут же на месте уложить Ланге из парабеллума. Вместо этого Бойко продолжает сотрудничать с немцами, ходит с Ланге на футбол и в ресторан, ведет философские беседы о смысле жизни. Что, конечно же, правдиво: в самом деле, если бы каждый советский человек в ответ на убийство другого советского человека тут же убивал одного немца, то на свете очень скоро не осталось бы ни одного немца. Значит, не убивали, а сотрудничали. Правдиво, но аморально и противоречит национальной идее. Ведь так можно, чего доброго, додуматься до того, что коллаборационистов было больше, чем героев. О чем все догадываются, но писать об этом нельзя. Ой, погорячился, Марченко. Ему бы еще лет полста подождать, пока доска полностью очистится. А так читатели могут не понять и возмутиться.
Автор решает эту дилемму двумя способами. Война есть война, и от зверств никуда не убежишь, но автор пытается изображать картинку войны как бы отдельно от детективной канвы. Герои войны и герои детективной истории как бы не соприкасаются, хотя зачастую это одни и те же герои. Во-вторых, автор продвигает идею примирения. В том смысле, что война была давно, и пора бы уже воспринимать события исторически, воспринимая факты без эмоций. А если воспринимать факты без эмоций, то можно писать чистый детектив без пропаганды, политики и с героями, которые были ранее табуированными. Удается ли автору с помощью этих приемов смягчить реакцию читателя на ломку стереотипов – судить тому же читателю. На мой взгляд, не вполне удается. По той же причине крайней правдивости Марченко.
Помнится, в перестроечные годы, во время новой волны развенчания культа личности, приходилось часто слышать высказывание: “Какой бы ни был Сталин, а при нем мы в войне победили”. Позже, во время активной дискредитации компартии это высказывание модифицировалось: “Какая бы ни была эта партия, а при ней мы в войне победили”. Семьдесят лет употребления агиток давали о себе знать. Вот потому-то я и благодарен Марченко за правдивость. Его книга менее всего подтверждает то, что победа в войне – это заслуга некой партии. Он скорее опровергает этот тезис, насмехается над ним. Для этого достаточно посмотреть на героев Марченко, непосредственно участвующих в военных действиях: старшина, выносящий на своем горбу раненого майора с передовой. Несомненно, герой. Да только старшина несет майора, чтоб спину прикрыть, а еще оттого, что боится обвинений в трусости: бежал, мол, с поля боя, когда все полегли, и пули особиста. Тот самый раненый майор, закрывший грудью амбразуру и в одиночку подавивший огневую точку. Это не просто герой, а по всем статьям – Герой Советского Союза. А потом оказывается, что точку он подавил вовсе не в одиночку, а на пару со старшиной, да только старшина в этом не признался – других выгод искал, а самое главное – героический майор оказывается профессиональным вором Гусем с подложными документами! А другие? Летчик-ведущий, пожалевший сбить немецкий самолет с красным крестом, и всю дорогу на аэродром размышляющий о том, не сбить ли ведомого, чтобы не разболтал? А диверсант Вольских, заброшенный в подполье, и совершенно откровенно пытающийся там избавиться от старых опытных партийцев, которых считает хламом, только мешающим нормальной диверсионной работе? По Марченко получается, что именно они выиграли войну. Вот эти герои. Неблагонадежные.
Любимым рассказом моего деда о войне было то, как немцы, отступая, собрали всех дееспособных мужиков из нескольких сел и заперли их в сарае. Заперли с неизвестной целью, но затем будто бы забыли и ушли из села навсегда. Мужики выломали в сарае дверь, вышли к морю, уселись группами на лодки и поплыли по своим селам. Так вот та лодка, в которой плыли мужики из села моего деда, на беду попалась на глаза советскому летчику. Который и высадил в нее весь боекомплект. Самым смешным в рассказе было то, что мужики доставали из лодки дохлых бычков и махали ими в воздухе, пытаясь показать летчику, что они не немцы, а рыбаки. По легенде, пострадал только один старый дед, которому оторвало пулей палец. И таких историй о войне каждый знает тысячи, вот только в литературе они не слишком представлены. Не может же, в самом деле, советский летчик стрелять по советским же людям. Хоть и по ошибке. Еще одна правдивость книги Марченко. Она полна подобных историй. У него сбитый советский летчик направляет горящий самолет на колонну евреев, которых ведут на расстрел. По ошибке приняв их за немцев. Просто чудеса неполиткорректной правдивости. А еще у Марченко итальянские солдаты-диверсанты катают местных пацанов на катерах и даже дают пострелять из винтовок. По рассказам моего деда, румыны давали им пострелять из пулемета по чайкам. Поэтому я Марченко верю по мелочам. И опять же, никому из пацанов не пришло в голову застрелить итальянского диверсанта, чтобы стать пионером-героем. Наоборот, небось, радовались, катаясь на катере.
Написана книга на отличном русском языке, чему, читая, радуешься. Остросюжетны детектив, который хочется бросить на середине из-за корявости языка – это не об этой книге. Эту не бросите. Относительный минус, на мой взгляд – похожесть речи героев. Воры Колесник, Либин и Гусь, сыщики Ланге и Бойко, подпольщики, солдаты, жулики будто все в одной школе учились, а то и в университете, в одном городе-районе жили, одни книги читали. С другой стороны это несколько оправдано тем, что книга, по легенде, есть пересказ с чужих слов. То есть, по сути, это повествование от одного человека, от автора, который вкладывает в уста героев свои слова. Соответственно, требование к аутентичности речи персонажей несколько снижается. К тому же, большинство из них по сюжету действительно живут в одном городе и имеют сходное воспитание и образование. А воры в книге – вообще чуть ли не самые просвещенные личности, из привилегированных и маститых, а потому книга не изобилует примитивной псевдоворовской феней, что только плюс, ведь это классический детектив, а не экскурс в воровскую жизнь.
Очень радует точность в мелочах, фактах, общая правдоподобность картинки. Может быть, другие критики найдут какие-то неточности, натяжки. Люди, более осведомленные в военной истории. Для меня, дилетанта, все выглядит очень правдоподобно. Сам автор в пояснениях признается в некоторых натяжках, более технического свойства, но кажется мне, что без таких натяжек литература просто невозможна. Немного поразмышлял я на тему: стоило ли помещать события в вымышленный город Миронов, если явно узнается город-прототип? Хотя, может быть, это только я легко узнал город-прототип, будучи из него родом, как и автор. И, наверняка, у Марченко были свои причины для этого. Одна из них очевидна – таким образом, автор получил возможность наполнить город и книгу событиями, которые, фактически, происходили в других городах. Первым делом, конечно, приходит в голову футбольная тема – матчи местной команды с немецкими командами и диверсия с толченым стеклом в муке, какие события, как известно, происходили в Киеве. С этой точки зрения, автор, наверное, прав – книга становится ярче и объемней событиями.
Не буду писать собственно о детективной линии. Чтобы получить удовольствие от детектива, его нужно прочитать самому, а не слушать пересказ. Скажу лишь, что сам автор упомянул о том, что, при написании, имел в виду такие детективные блокбастеры, как “10 друзей Оушена” и “Ва-Банк”. Мне, кроме этого, пришел в голову фильм “Леон” и всякие качественные детективы о групповом ограблении банка. Почему-то вспоминается Дональд Вестлейк, “Проклятый изумруд”, видимо, потому, что его герой, организатор ограбления, носил смешную немецкую фамилию – Дортмундер.
Еще один большой плюс книги – это ее явная кинематографичность. Причем, многосерийная кинематографичность. Она просто просится на экран. Ниша военного детектива нынче скорее полупуста, чем полна наполовину. А потому кино обязательно будет. Лично я в этом ни капельки не сомневаюсь. Жаль только, что некоторые сломанные автором табу, кинематографисты снова вставят на место. Но и пусть им, все равно, хоть фильм про родной город посмотрю. Cобственно, а ссылочку-то и забыл. Вот щас вставляю – http://zhurnal.lib.ru/m/marchenko_a_m/day.shtml
Лембит Короедов. Протрите глаза, среди вас – гений. О проекте Ли Че “Эклектиаз”
Признаюсь, с написанием этой рецензии возникла трудность с самого начала – мне не удался пересказ романа. Главная причина – роман Ли Че слишком для этого хорош. Всякий раз, когда я брался вкратце описывать сюжетные линии и героев, я ловил себя на мысли, что это лишнее – достаточно открыть книгу, прочитать первые строки, и любое внешнее описание с целью популяризации теряет смысл. Вторая причина, побочная – это то, что части романа находятся как бы вне времени: их пересказывая, очень сложно построить хоть сколько-нибудь логичную картинку, и опять возникает мысль – надо читать сам роман. Так что, спустя некоторое время я смирился с этой двойкой за изложение. Попробую зайти с другой стороны и объяснить, зачем же все-таки нужно читать Ли Че.
Справившись у автора об очередности, в какой надо читать части романа (к тому времени я прочитал три части, и у меня были свои на тот счет предположения), я получил ответ, из которого следовало, что проект задуман, как нечто большее, чем то, что я уже читал и видел. По словам автора, роман должен состоять из следующих частей:
1. Раннее детство героини – подражание сказкам Андерсена
2. Ее детство – типичный в соцреализме рассказ
3. Ее отрочество – подражание Достоевскому
4. Ее девичество и замужество – подражание Маркесу
5. Зрелая героиня – драма в Чеховских тонах
6. Стихи, посвященные героине не известно кем
7. Нонсенсиаз – наша ‘Алиса в стране чудес’, его герои – дети героини
8. Народная сказка, где героиня девчонка.
9. Всевозрастная героиня – подражание литературе кастанеденства
10. Героиня без возраста, утрачивающая связь с конкретным социумом и временным периодом, ее уход – постсоветский постмодерн
Глобальный проект, как видите, и… на первый взгляд вызывает недоверие. Во всяком случае, если бы я увидел этот список до того, как прочитал три из него произведения, я бы подумал, что это очередные мечтания очередного школьника, поскольку реализовать что-либо подобное дано не каждому.
Но я уже прочитал, а потому поверил: Ли Че – тот человек, которому по силам это воплотить.
Прочитал я четыре части (основные на данный момент, которые, похоже, таковыми и останутся):
Житие по Федору Михайловичу Достоевскому
Подражание Габриэлю Гарсиа Маркесу
По Карлосу Кастанеде
Постсоветский постмодерн
Не будучи достоевско-, маркесо-, кастанедо- и постмодерноведом, и вообще не будучи каким-либо литературоведом, я не могу сказать в точности, какими методами Ли Че добился сходства в манере писания с титульными авторами, а как читателю-дилетанту, мне все время казалось, что я читаю Достоевского, Маркеса, Кастанеду, ну и постсоветский постмодерн, конечно, скажем, Пелевина.
Опять же, если бы я услышал со стороны фразу: “Книга под Достоевского”, я бы ее даже не открыл. Потому что первая с этим ассоциация – стилизация и стеб. Вы сами когда-нибудь пробовали что-то написать “под гения”? Здесь возможны два результата – читатель будет либо смеяться, либо плеваться.
А у Ли Че получилось. Он добился того, что части его романа воспринимаются не как написанное “под кого-то”, а так, будто ныне живущий Достоевский написал новый роман о житии при власти предсказанных им бесов, или вдруг перебравшийся на старости лет в Россию Маркес решил написать мыльную оперу из русской провинциальной жизни. В связи с чем сразу закрадывается мыслишка – а как это автору удалось? Уж не гений ли сам Ли Че?
Вот с Достоевского читать и начните. Это, несомненно, главная часть. Самая ли сильная? Ну, если вы можете сравнить Достоевского с Маркесом. Во всяком случае, начиная с Достоевского вы испытаете нужное погружение. Язык, каким это написано, вас не отпустит. Героиня тоже. Это настоящая героиня Федора Михайловича. А потом плавно переходите к Маркесу. Вам этого захочется, поверьте. Обязательно захочется проследить за перемещениями героини, когда вы ее узнаете в “Житии по Достоевскому”. И в “Подражании Маркесу” она вас тоже не разочарует. А рассказ по Кастанеде – это самый настоящий Кастанеда. Повторяюсь, пересказывать сюжеты и анализировать литературные приемы не буду. Из чувства самосохранения. Если я умудрюсь угадать и сказать что-то умное по какому-то малому кусочку “Эклектиаза”, то естественным желанием читателя будет услышать от меня нечто подобное и по другим местам романа, а роман настолько силен, что ни с каким анализом я к нему подступиться не могу. Только с чтением, чего и вам в стопятидесятый раз советую. А “Постсоветский постмодерн” – это бред. Вернее, один бред, плавно переходящий в другой бред. Калейдоскоп всевозможных бредов. Чертовски хорошо написано. До отвращения. Я даже подумал, что Ли Че так сильно любит Достоевского, что намеренно подталкивает читателя сравнить его с постмодерном и прозреть. А еще я подумал, что если “Постсоветский постмодерн”, вопреки всякой логике, поставить в начало романа, первой частью, то кривая положительных эмоций у читателя, по прочтении романа целиком, возьмет гору над кривой эмоций отрицательных, при сохранении всех эмоциональных пиков посредине. Эка загнул.
Одно несомненно, несмотря на имена Маркеса и Кастанеды, автор – не трансцендентальный космополит, а сугубо русский писатель. А у всякого русского писателя должна быть русская национальная идея. И она у Ли Че есть. Вы спросите – какая? А я скажу – читайте! Вы можете подумать, что я, как хитрый Ленин, специально упомянул о русской национальной идее, чтобы заманить к чтению людей, одержимых ее поисками, и будете правы. Но, в отличие от хитрого Ленина, я вас не обманываю – русская идея там есть, и она вовсе не спрятана. Она там просто черным по белому выписана. Словами героев. И подкреплена их действиями. Мне показалось, что больше – в маркесовской части.
А напоследок хотел вот что сказать. Мы часто боимся признать в современниках людей чем-то выдающихся, пока не получим на то указание свыше, будь-то разнарядка Коммунистической партии, Нобелевского комитета или Британской киноакадемии, а, получив такое указание, с готовностью хлопаем в ладоши и пускаем слюни: “Перед нами – гений!” Несмотря на наглое название статьи, мне, в общем-то, нет особенного дела до того, будете ли вы протирать глаза. Мне достаточно того, что я протер свои. И то, что я увидел – гениальный писатель Ли Че. Посмотрите, может быть, тоже увидите.
Лембит Короедов. “Год Т” Алекса Мая
Первый русский роман о любви без ревности
Вот представьте себе, сидите вы с девушкой в баре, разговариваете ни о чем, а девушка, оказавшись существом романтичным, вдруг спросит ни с того ни сего: а какой твой любимый роман о любви? Но только чур без Франсуазы Саган. Русский назови, русский. Что вы на это ответите? Я думаю, легко выкрутитесь. Есть множество удобных для того заготовок. Ну, само собой, “Мастер и Маргарита”. Сказал и взятки гладки. Ведь всем известно, что это роман о любви. А кто не согласен, такому лгуну да отрежут его гнусный язык! Любовь шизофреника и перезревшей бездельной тетки, заскучавшей при муже-добытчике, при известном мастерстве слога, конечно, может впечатлить и отрока и мужа. Не говоря уж о перезревших бездельных тетках самое. Какая тетка при живом муже не мечтает о чем-нибудь эдаком? О маленьких невинных развлечениях в виде оргий, аттракционов, фокусов, эксгибиционизма, общения с крутыми демоническими личностями под офигительнейшим морально-этическим прикрытием – любви к Мастеру! Вот в чем сила, брат. Оргия – дело плевое, умеючи, вот только мастеров и демонов на всех не напасешься. Оглянется такая тетка по жизни, а демоны-то – говно. Глядь на мастера, а мастер – говно полное. Что остается? А остается читать роман, в котором тебе покажут такую любовь.
Вторым по счету вспоминается “Идиот”. И не перебивайте, не напоминайте мне про Анну Каренину, я ее еще в детстве отлюбил. Великая любовь, не спорю. И почему-то опять про бездельную тетку – “для меня уж нет таких балов, где весело”. Только вместо мастера военный. Время было такое, военные, как левый поворот, котировались тогда выше писак.
Эх, в самом деле, как-то милы после этого становятся кокаинисты-морфинисты серебряного века. Они по духу гораздо ближе к нам:
- Бодлера мы выучили наизусть, от надушенных папирос нас тошнит, и даже самый легкий флирт никак не может наладиться.
- Не правда ли, милый Грант, не правда ли? – как-то сразу оживилась Инна. – Вы принесете ко мне эфиру, и мы все вместе будем его нюхать.
А “Идиот”, что ж. Сильнее любви не придумаешь. Состязание между шизофреником (sic!), ревнивым бузотером (о, как хитро, что не военным) и мямлей за девушку легкого поведения (хотя по уму, поделили бы между собой Аглаю, Аделаиду и Александру, да и разошлись бы с миром) реально бьет по мозгам, сидишь после этого и думаешь: бывает же такая любовь! Бывает. Работает, к примеру, пацан в прокате видеокассет, одиноко живет, Элвис Пресли ему в глюках является, а тут дружок, ни с того ни с сего подгоняет ему девочку по вызову. Влюбляется пацан, конечно, с ходу, пожениться девчонке предлагает. Да не тут-то было. Оказывается, есть у девчонки злой сутенер с африканскими косичками… ой, что это я. Это ж не про “Идиота”, а совсем про другое.
Лолиту пропустим. В Лолите только имя Набокова русское. Любовь Гумберта к Долорес хороша, но в России за такие романы сами знаете, где критикуют. На петушиной хате.
Смеяться будете, но мне, как человеку не слишком начитанному, в следующую голову приходит любовь Брянского и Шуры Ясногорской. Если кто забыл, это из толстенного шлакоблока “Прапороносцы”. Как написал какой-то критик: “Достаточно показать смерть Шуры в долине красных маков, и ее образ высекается в сознании читателя, как символ вечности”. Умеют писать критики. Гончар тоже умел. Понимал хитрец, что если уж убить в начале книги Брянского, то и Шурку надо прибрать поближе к концу, чтобы, не дай бог, читатель не подумал, что она доживет спокойно и счастливо с Чернышем до самой перестройки. И желательно прибрать в какой-нибудь долине красных маков, чтобы она стала символом вечности. Ей-богу, кокаинисты-морфинисты мне ближе. Надеюсь, что Гумилев вспоминал какую-то из своих девчонок-наркоманок, когда его поставили к стенке любители красных маков…
Читая “Год Т” Алекса Мая я некоторое время не мог понять, почему не ухватывается образ девочки Тани. Вот не вижу ее и все. Хотя, казалось бы, все на месте:
“Высокая, гибкая зеленоглазая брюнетка с черными, до попы, волосами и тонкой талией” – мне все понятно. Я вижу, что гибкая брюнетка с тонкой талией. А девочку Таню не знаю.
“Короткий кожаный плащик. На шее – хитрым узлом длинный красный шарф. На ногах – высокие черные сапоги. Распущенные волосы украшены влажными снежинками – одним из самых прекрасных и самых недолговечных украшений для женских волос, созданных ее величеством природой.” – как перед глазами стоит. Но все равно, незнакомая девочка.
“Перед выступлением Таня вырядилась в узкие черные кожаные штаны, черную майку и голубые перламутровые босоножки на огромнейших каблуках” – я тоже ходил на выступления танцевальных коллективов и наблюдал за девушками в узких кожаных штанах и в перламутровых босоножках. С удовольствием за ними наблюдал и не без юношеских эро-мечтаний, в коих перламутровые босоножки занимали не последнее место. Но вот девочку Таню среди танцовщиц не узнаю. Не знаю, кто из них Таня.
Через пару глав я догадался в чем тут секрет. Это секрет хорошо известен поставщикам рогов. Знаете, как вычисляют в замужней женщине готовность украсить голову мужа этим украшением? Очень просто – если она в присутствии мужа уделяет хоть сколько-нибудь большее внимание словам и поступкам другого мужчины. Зеленый сигнал. “Когда я у вас, мессир, я чувствую себя совсем хорошо”. Даром, что любимый сидит в психушке.
Девочка Таня неосязаема, потому что она не дает зеленых сигналов.
Сознательный ли это прием, либо так получилось – нет нужды размышлять о замыслах Мая. Скорее всего, иначе выйти не могло. Ясно, что автор намеренно отбрасывает железный инструмент всех любовных романов – треугольник. Блин, даже в Рого…, то есть в Прапороносцах без него никуда: на одну Шуру сразу два героя. Треугольник и ревность – кто без них обходился из господ, пишущих про любовь? Эрудиты, ткните меня, невежду, носом.
А потому неосязаемость девочки Тани – закономерный результат отказа от общепринятых выразительных средств. Мы целовались, целовались, целовались. Не пользовался статистикой, но очень может быть, что глагол – целоваться в книге Мая встречается в разы чаще других. Они целовались. Лирический герой целовался с Таней, девочкой в перламутровых босоножках. Завидую ему. Жаль, что не я. А со мной бы она и не целовалась – вот мне посыл. А введи автор треугольник, хоть малюсенький, то, чего доброго, мог бы размечтаться, что девочка Таня, при удачном стечении обстоятельств, могла бы быть и моей, читателя, девочкой. Но не тут то было. Автор не вводит ревность-треугольник даже в чертовски выгодный момент – когда лирического героя и девочку Таню до полусмерти избивают неизвестные отморозки. Я уж предвкушать начал – вот сейчас я услышу: Таню изнасиловали. Знакомый до тошноты прием, до конца опошленный еще советским фильмом “Прости”. Но пронесло. Майоров не сунул сюда ревность-треугольник, а больше и некуда.
Ведь книга о любви двоих. Девочка Таня не дает зеленых сигналов, она не дает себя полюбить читателю, не уделяет никому больше положенного ему времени, она любит исключительно одного героя. А герой, он же рассказчик, тоже явно не собирается ни с кем делиться своей девочкой Таней. А ведь отморозки могли Таню и изнасиловать. Тогда бы не стоял перед героем мучительный вопрос – за что? А может так оно и было? Но вам-то зачем об этом знать? Читатель ведь может легко перевоплотиться не только в Таню или героя Сашу, но и в отморозка из переулка, чтобы лучше узнать главную героиню. А с тобой, читатель, девочкой Таней никто делиться не собирается. Это чужая девочка. Блестящий и сильный прием. Смотри, завидуй чужому, тебе такого не снилось – месседж, резко отличающийся от принятого: “читатель, испытай сам всю глубину наших чувств”.
Видимо, какой-то читатель разочаруется, не поймав кайфа от слияния с главными героями.
Вы часто посещаете кладбища? Обращали внимание на даты рождения-смерти на памятниках? В свое время я был сильно поражен тому, насколько часто встречаются комбинации вроде 1973-1990. Не считал, но не слишком, мне кажется, ошибусь, утверждая, что они встречаются чаще комбинаций 1901-1990. А еще вспоминаю памятник в городе Р. со схожей тинейджерской комбинацией дат, на котором в полный рост изображен улыбающийся пацан в косухе и с панковским гребнем. Как он погиб? Кто-то задумывался о том, что у него могла быть первая любовь? И где она сейчас? Благополучно ли вышла замуж, нарожала ли детишек, ездит ли на БМВ, или лежит тут же рядышком? Очень многие лежат, знаете ли, рядышком. В моргах, я думаю, знают статистику и в похоронных бюро.
А многие не лежат. Многие живут дальше после того, как погибает их девушка в семнадцать лет. А много ли вы читали романов о девушках, которые погибли в семнадцать лет, от лица человека, который продолжает жить? Не о том, что переживает человек, который потерял любимую – здесь все понятно – психушка и резаные вены, от этого и Май не отошел, это даже не литературный прием, просто иначе не бывает – если была такая любовь, то любой ее потерявший порежет вены, а если не порежет, то любви не было. Романов не о себе после, а о ней тогда. О том, что для превращения в вечность не обязательно погибать в долине красных маков, достаточно прожить счастливо один год с любимым человеком: съездить в Питер и Адлер, сходить на десяток рок-концертов, залететь, исписать пару тетрадок эзотерическими значками и умереть случайно и ровно тогда, когда нужно – в конце одной эпохи, в начале новой.
90-е нам запомнятся по фильму “Бригада” скорее, чем по Пелевину. Хотя и то, и другое – памятники времени сомнительной достоверности. Может быть, позже кто-то зафиксирует эти годы с большей точностью и глубиной. Конец 80-х уже зафиксирован Маем в “Году Т”. Описание времени удивительно достоверно. В этом уж точно мне не нужны консультации более эрудированных людей, потому что в это самое время я жил в противоположном конце страны от города, описанного в романе, но события, люди, ситуации, настроения до неправдоподобности идентичны пережитым мною. Та же музыка, та же школа, те же родители, те же девочки, в конце концов. Разница между полюсами настолько мелка и несущественна, что даже не достойна упоминания. Вся страна была такой. Ее узнает каждый, прочитавший роман Мая. Поверьте, это очень много – написать роман про один год из жизни. Если это такой год. “Бригада”, Пелевин, ах да, еще “Бумер”, нам рассказали про 90-е, а кто нам рассказал про целую эпоху, втиснувшуюся между 1986-м и 1990-м? Когда уже не советы, но еще не капитализм, но люди жили, любили, умирали, в конце концов. Опять зову эрудитов-книголюбов. Покажите мне этого человека, отведите меня к нему. Да черт с вами. Не верю я, что кто-то найдет. Если бы такое было, то я бы об этом знал, чай не слепой.
Май первым написал про эпоху 86-90. А все первое неповторимо. Застолбил. Пишите теперь про то же самое столбиками, как Маяковский, потому что целая эпоха, прошедшая у Мая в один год, уже исчерпана. Что вы придумаете нового? Каких девочек? Что сможете предъявить прекрасней Тани? Обломитесь, братцы, ищите в другом месте. Май сделал бы неоценимый подарок всему писательскому сообществу, кабы сварганил дилетантскую писулю на тему 86-90, открыв клапан всем желающим “поюзать тему”, но, к счастью, для той самой вечности, “Год Т” – совершенно законченное, совершенное произведение, от которого ни убавить, ни прибавить; испытайте облегчение жаждущие, пишущие и воспоминающие – ваши тяготы отпущены, начните сызнова оглядываться по сторонам, ваша жалкая любовь, попавшая в те же временные рамки, обречена на эконом-класс, куда вам против реального человека-ведьмы-ангела Тани?
Я, наверное, закончил. Слава богу, что я не критик, и нет нужды искать завершающие красоты слога. От одной только пакости не удержусь напоследок. От сравнений. Самого дергает в куски, когда сравнивают. Особенно, когда сравнивают с теми, кого, даже отдаленно не знаешь. Но, уже прочитав “Год Т” и начав писать настоящий отзыв, понял то ближайшее, что мне напомнила Таня и вся история целиком. Вы угадаете черта с два, зуб даю.
“Легенда об Уленшпилеге”. Вот там была такая девочка. Неле ее звали. Что ж, бывает. Май, думаю, не оспорит того, что ведьма века 16-го может не слишком отличаться от ведьмы века 20-го. Какая, в сущности, разница?
Читайте.
Это маст.
Лембит Короедов. О романе Сергея Рока “Разговор с джинсами”
Драфт-Библия контркультуры
Написал заголовок и сразу вспомнил известную сентенцию о том, что рок умер. В смысле, рок-н-ролл. Да простит меня автор, его псевдо-фамилия навеяла. Я в рок-музыке не врач, а потому точно не скажу, хотя… лучшей русской рок-группой была признана, кажись, группа “Звери”? Или “Братья Грим”? Значит, он таки скорее мертв, чем жив.
Чего это я вдруг о роке? Ах да, фамилия писателя навеяла. А я вообще-то о литературе хотел.
По поводу литературы я уже лет двадцать слышу ту же вонищу, что и про рок-музыку. Мол, когда-то была, а щас нету. Когда-то были Пушкин, Толстой и Достоевский, и далее по списку, вплоть до Набокова-Булгакова и, ну ладно, для политкорректности, Пастернака, а дальше – оп, стоп. И нету ничего. Не поправляйте меня Довлатовым и Ерофеевым, я их и сам знаю. Один четыре томика написал, второй – полтора. Которые издали через двадцать лет после написания. Вот и все русское литературное наследие второй половины двадцатого века. И самое смешное то, что не сразу и заметили. Еще бы – за предыдущие сто лет столько понаписали, что за следующие сто не вычитаешь. Школьную хрестоматию классикой набить – раз плюнуть: “Ревизор”, “Мертвые души”, “Война и мир”. А для самых маленьких – “Каштанка”. И все. Считай, выходишь в мир культурным человеком. А из современного – Юрий Нагибин, Описание дуба, выучить наизусть.
Потом импорт пошел. Стивен Кинг и Джеймс Хедли Чейз. И этот, как его, ре-экспорт. Солженицын и Войнович. Чертовски увлекательные книжки про Сталина. А еще четыре томика Довлатова и полтора Ерофеева. На том и простояли двадцать лет до самого Акунина… А читать нечего…
Как ни крути, а самым знаменательным, я бы сказал, поворотным событием в русской литературе начала нового тысячелетия стало появление сайта Удава со всеми его контркультурными сателлитами. Как говорится, что-то эдакое назревало и таки появилось. Причем могло ведь появиться и что-то гораздо худшее, а появилось ровно то, что надо. И когда надо. Когда всем надоело читать про Ленина и Сталина. Когда Толкиен задрал в корень. Когда хоть какой-то здравомыслящий человек оглянулся и понял: людей вокруг интересуют только сиськи и письки. Как и сто-двести лет назад. Как Пушкина. А также разные способы изменения сознания. Как и сто-двести лет назад. Как Пушкина. Пушкин у нас кем считается? Отцом русской литературы. Той, которая умерла полсотни лет назад. А потому нужен новый условный отец. Условно новой русской литературы. Библия нужна, точка отсчета. Удав годится в качестве кандидатуры, но Удав – это ресурс, эфир, так сказать, условно говоря – Державин. Я вам на роль Пушкина другого предложу – http://zhurnal.lib.ru/s/sergej_r/dfsagds.shtml. Сергей Рок. Разговор с джинсами. Роман.
Сюжет: отсутствует
Основная мысль: отсутствует
Форма: евангелие
Апостолы-символы:
Символ дружбы. Вася Галич – рассказчик, торчок, умеющий красиво излагать.
Символ простоты. Сергей Марфа – торчок, человек прямой, чуждающийся вычурности.
Символ романтизма. Дельтаплан – торчок, плохой поэт.
Символ доброты. Света Пшеничная – торчок, девушка Дельтаплана.
Символ бескорыстия. Наташа Хотельникова – блядь.
Символ корысти. Саша Крымова – блядь.
Символ творчества. Радио – торчок, художница, женское альтер-эго рассказчика Галича.
Символ веры. Эдик Господь – суицидальный торчок.
Ангелы:
Старик Моби – ангел Васи Галича
Дед Ништяк – ангел Радио.
Кошки-для-Окон
О чем книга? Так сразу и не скажешь. Попробую подобраться с другой стороны. Вот вы вообще какие-то книжки читаете? Наверняка, читаете. Все люди читают какие-то книжки. Некоторые даже читают Толстого. А некоторые – Достоевского. Так вот, книга Сергея Рока – лучше Толстого. Чем? А дался вам тот Толстой. Все, кто его любил, уже умерли. А все, кто любит Достоевского – некрасивые девушки. Вы скажете, я Толстого не читаю, я читаю Уэлша и Паланика. Так вот, книга Сергея Рока – лучше Паланика. Чем? Тем, что не напечатана на бумаге. Запад ведь настолько и давно загнил, что промотирует контркультуру. Еще со времен Берджесов всяких. Хотя она и там остается контркультурой. Простой долг политкорректности. Инвалидом в коляске в Америке быть якобы престижно, но Агилера с Шакирой отчего-то за таких замуж не выходят. Паланик с Уэлшем вроде бы культовые чуваки, а нобелевки им почему-то не дают. В России все проще – инвалидом быть западло, а писать настоящую литературу – западло тройное. Вы читали хоть одну русскую книгу про наркоманов с позитивным посылом? Ну, вроде того, что ширяться винтом это офигеть какое полезное для души мероприятие? Я сам вчера смотрел социальную рекламу. Стоит эдакий крендель сухощавый и рассказывает, как он кололся, и оттого деградировал, как личность. Я бы прозрел, если бы по телеку показали чувака, который бы заявил, что винт ему реально по жизни так помог, что без него он не знает, что бы делал вообще. А ведь такие есть. И, справедливости ради, их надо бы показывать. Ну или ради высшей объективности. Нельзя ли на минутку предположить, что ширяться – это круто? Или нюхать фен? Не говоря уже о том, чтобы курить траву. Что это намного полезней, чем работать на агломератном заводе или лазить по горам в Чечне. Но, к сожалению, по телеку вам этого не скажут. Потому как, если об этом вдруг станет известно широко, то кто же тогда будет работать на агломератном заводе или лазить по горам в Чечне? Неужели продюсеры сериала “Спецназ”? Вот об этом, приблизительно, и книга. О том, что ширяться – это ни плохо, ни хорошо, а просто интересное времяпровождение. А том, что суицид – это ни плохо, ни хорошо, а просто экстравагантный перформанс. О том, что трава гораздо лучше стимулирует творческую и вообще любую интеллектуальную деятельность, чем телереклама, даже социальная. Книга Сергея Рока, в этом смысле – раритет. Она уже есть, но, в то же время, ее еще нет – на бумаге не напечатана, в сети имеется в нескольких драфт-версиях. Весьма вероятно, что ее в твердом виде и не будет. У нас не Америка – инвалидов у нас чморят не по-детски и жрать им за просто так не дают. Так что ловите шанс, пока он есть. Читайте, печатайте сами из сети.
Говорить о языке Библии контркультуриста – дело сугубо гиблое. Ведь повествование ведется от лица торчка Васи Галича, находящегося в состоянии перманентного творческого драйва, а потому русский язык романа совершенен, а рассказывать здесь насколько он совершенен имеет такой же смысл, что передавать азбукой Морзе мелодию песни Бони М “Мабейка”. Это язык совершенен, как любой язык живых людей. На этом языке говорят люди, которые имеют душу и мозг. Вы этот язык узнаете, потому что так говорят люди, которые находятся вокруг вас. В отличие от языка, на котором говорят в сериалах на канале НТВ. Впрочем, если вы понимаете тот язык, на котором говорят в сериалах на канале НТВ и вас окружают люди, которые говорят точно так же, тогда вы не сможете осилить роман Сергея Рока без пересадки головного мозга. Я не буду здесь напевать Мабейку. Пообещаю лишь, что, если вы истинный ценитель русского языка, то в романе вы найдете такое количество мысле- и словоформ, которое полностью удовлетворит вашу тягу к прекрасному на ближайшие полгода. Ваш лексикон обогатится настолько, что вы, лишь оперируя цитатами из книги, сможете некоторое время производить впечатление на романтичных, но не настолько начитанных, девушек. Чего стоят, хотя бы, Кошки-для-Окон? А Бабушка-Красная-Бензопила?
Сюжет, сюжет. Как такового нет. Есть толпа торчков, которые ежедневно встречаются и проводят время. По-разному проводят. Вот у Сэлинджера как: пошел человек в кабак, выпил, вспомнил историю про девочку, которая играла в шашки, пошел в другой кабак, вспомнил историю про своего школьного учителя, в третий кабак – про сестру. Вот и весь сюжет. Так, в общем-то и у Сергея Рока: встретились, покурили, попиздели о том, о сем. И все в ландшафте провинциального микрорайона. Без чернухи. То есть, в книге люди умирают. Некоторые толкователи могут подумать, что там вообще все умерли, но не по-черному там умирают. А как-то по-белому, что ли. Белуха как антоним чернухи. Оптимистическая трагедия. А еще герои ищут золото. Но как-то так ищут, лишь бы был повод на улицу выйти. Поиски золота для них – все тот же энтертейнмент, элемент торчания.
Основной мысли тоже, понятное дело, нет. Бывает такое, что у вас скачка мыслей. Скачка основных мыслей. Ну, то есть, буквально каждая мысль, возникающая у вас в голове, является основной. Так и в романе Рока. Видишь мысль основную, а в следующей строчке – уже совсем другая основная мысль. Прочитаешь до конца и не понимаешь: вроде в каждом предложении по основной мысли, а ничего не понял – возвращаешься назад, перечитываешь. Ну, то есть, под формат Библии хорошо прокатывает: каждому видится свое, каждому своя строчка любится, свой герой. Бесплатное изучение Библии Контркультуры на дому начинается. Каждый, прочитавший эту рецензию и проникшийся, да зайдет на сайт автора и прочтет Книгу Книг Контркультуриста, а, прочитав, да оставит свой хвалебный комментарий, а после – да разошлет ссылку по электронной почте по всем имеющимся в адресной книге адресам. Аминь.
Разговор с джинсами
Блонди. Тот самый Лембит Короедов?!!
Размышления Блонди об одном из любимых авторов-современников
Выбор Блонди
Повесть:
“Либерман”
Рассказы:
“Быстро бегает гиппопотам”
Дневник Лолы Эштон, хромоножки
Публицистика:
Что купить на Андреевском. Арт-путеводитель для пацана с баблом
Рецензия:
Сергей Рок. Разговор с джинсами. Драфт-Библия контркультуры