РЕЦЕНЗИИ НА КНИГИ * ВСЕ О ЛИТЕРАТУРЕ * ЧТО ПОЧИТАТЬ? * КЛАССИЧЕСКАЯ И СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА * ОБЗОРЫ И НОВИНКИ

Елена Блонди

Страницы 46 из 49« В начало...«4445464748»...Далее »

Елена Блонди. Шорткат (короткая нарезка)

Нарезка сделана по предложению Игоря Садреева — редактора приложения газеты Акция.
Там — не пригодилась. Но идея хороша!!!
Вот вам винегрет, разбирайтесь сами, читатели, кому чего и сколько )))

В юности Антоша Чехонте халтурил под именем Лев Толстой. Льву Толстому, тогда уже великому писателю, было все недосуг — он дописывал детектив «Преступление и наказание». Достоевский же тем временем сел в тюрьму, чтобы спастись от кредиторов и дописать поэму «Кому на Руси жить хорошо», за что получил от декабристов обидное прозвище Некрасов. Но это-то и хорошо, потому как сам Некрасов тогда печатался под брендом Лермонтов. Ведь Лермонтову ништо — они-то с Вяземским и Батюшковым как раз писали о женских ножках в издательстве «Пушкин». И только Пушкин не писал вовсе: он и русского-то не знал, а лишь жуировал, волочился за юбками и был самый что ни на есть литературный негр.
http://zhurnal.lib.ru/r/rutik/

считая слонов на счётах, спинная спираль звенит
пока его уши слышат, Пока Катарино спит.
Я столик займу у камина, мне это принципиаль
Моя заводная Лолита, Сексуалитэ лояль,
Отличая правду от фальши, есть метод г-на СальжИ
Алкоголь — это лучшая жидкость для сведения пятен от лжи
http://zhurnal.lib.ru/p/primo_g/

На филфаке был преподаватель по имени… А-а-а… Сейчас, минуточку! Звали его … Альберт Артурович Адамов. Нет… Адам Арнольдович Абрамов! В общем, как-то так. Cтудент, прежде чем обратиться к своему преподавателю, сначала распевался: А-а-а-а-а! А потом произносил первое попавшееся имя на «А». Аркадий Апполинариевич был человеком добродушным и покорно откликался не только на Антона Артемовича и Апполинера Арцибашевича, но даже на Анапеста Амфибрахиевича! Только когда его обозвали Аллахолом Анальгиновичем, он несколько обиделся и привесил себе к лацкану пиджака бирку, на которой было напечатано его имя: «Аскольд Апполонович Арбатов». Или «Арчибальд Абрамович Ананьев». В общем, как-то так.
http://zhurnal.lib.ru/p/perowa_e_g/

Эти девушки с приторным вкусом —
Таким сильным, что бьёт по мозгам.
Красота такая широкая,
Что предназначена всем, а не вам.
Ты хотела бы стать моделью, образцом неземной красоты,
Но поверь, до модели Человека нам всем надо расти и расти…
http://zhurnal.lib.ru/b/balashow_a_s/

Читать далее

Елена Блонди. Запах Книжки Подмышкой Торшера. Диван…

Заметки сетевого ридера. Май 2007

Надо сказать, что опрос, проводимый на портале Книгозавр, довольно ясно показал отношение современных читателей к данной проблеме. Висит он давно и люди реагируют на якобы животрепещущую проблему вяло. Настолько вяло, что я не удержалась и влепила дополнительный голос с чужого компьютера в сиротливо пустующую графу «книга — лучший подарок». Кроме меня никто больше книгу подарком не посчитал.
Вот предыдущий опрос по поводу самокнигоиздания авторами за кровные денежки заинтересовал людей намного больше. Аж тридцать человек высказалось супротив нынешних пятнадцати. Ну, если быть честной — четырнадцати.
Но даже полтора десятка голосов — распределились очень неравномерно.
И выяснилось, что все крики сторонников бумажной продукции сводятся к одному весомейшему аргументу.
С книжкой приятно посидеть на диване.
В устных разговорах к дивану еще очень охотно добавляют запах книжек.
Все остальные причины оказались несущественными. Даже такая трогательная, как «с книгой в руках у меня умный вид». Устарела, видимо, причина. Для пускания пыли в глаза теперь бумажная пыль не годится. Или умно держим в руках очередной гаджет с кнопочками, гордясь не своим умом — пусть машинка за нас умничает, или просто — плюем на умный вид.
Результаты вполне ожидаемые.
Книги переходят в другую категорию потребления. Если самое лучшее, что можно сделать с книгой, это угнездиться на любимом диване и, вдыхая аромат страниц, кайфовать под торшером, выпав из времени, то давайте расставим все по своим местам. Торшер трогать не надо, он на месте стоит.
Возьмете ли вы на диван — справочник, учебник, детективчик о приключениях Бешеного в мягкой обложке, из-под которой щедро сыплются плохо вклеенные страницы?
Или вы возьмете — толстый старый том, который еще бабушка перечитывала в юности, роскошно изданный художественный альбом, книгу любимых стихов?
Второе намного вероятнее. Наслаждения больше. А от справочной и учебной литературы толку больше, если текст открыт в компьютере или наладоннике, где по ходу можно делать заметки и выписки. И настроение за компом несколько более рабочее, чем под торшером.
Следовательно, если исключить книги старые и любимые, на внешний вид и качество которых давно уже наплевать (у меня есть несколько книжек Даррелла, изданных на газетной бумаге, в мягких обложках — любимое диванное чтиво вот уже десяток лет), то какой должна быть диванная книга?
Хорошо изданной. Красивой. Со всеми возможными полиграфическими и дизайнерскими ухищрениями. Крепко переплетенной. И следовательно — дорогой.
Мало этого. Время с книжкой на диване уже само по себе довольно элитарное развлечение культурного меньшинства. Людей, что предпочтут говорить с книгой, с собой и с Богом — было и остается много меньше, чем тех, кто посмотрит в это время телевизор, зависнет ночью в Секонд-лайф, или даже тех, кто привык занять глаза в дороге чтением детектива или бесконечного сопельного романчика.
Читатель, что идет к книге, специально выделяя на это свое драгоценное время. И читатель, что прихватывает книгу, чтобы занять пустое время. Это — разные читатели.
Я уже писала о том, что читатели чтива быстрее откажутся от бумаги, чем настоящие читатели. И ничего в этом революционного и нелепого нет. Одна лишь голая логика. Все женщины, которых так любят сейчас упрекать в том, что уж с кпк они не справятся, поверьте мне — справятся! Как справились за пару лет с мобильными телефонами и компьютерами на рабочих местах.
Ах, мужчины, что так любят тыкать женщинам в глаза их неумелостью в обращении с техникой! У меня вот в квартире висят написанные в отчаянии инструкции для мужа и сына — как управляться в мое отсутствие со стиральной машиной-автоматом, блендером и прочими кухонными приборами. Всего два года командировок повисели бумажки, и мужчины перестали копить носки к моему приезду. Радости и рассказов о покорении стиралки было выше крыши! Недавно совсем. Полтора года всего и понадобилось…
Основные читатели чтива — женщины. И с чисто женской практичностью они уж разберутся, что в наладонник влезет вся Даниэла Стил плюс Барбара Картленд плюс, ой, как много всего влезет!
А насчет освоения техники женщинами есть у меня еще один скрытый аргумент.
Несколько недель подряд наш главный аминистратор Хеллрейзер вывешивал на портале топы Самиздата. И несколько недель подряд в топах этих были исключительно романы авторов-женщин. Фэнтези и любовные. Вот такая динамика. Хочешь почитать любовную фэнтезюху про то, как звездами сверкали его аккуратные остроконечные ушки, когда он присел разбудить главгероиню, изячно прикорнувшую в обнимку с мечом на лужайке среди бабочек — напиши ее! Пишут. Как думаете, пишут на стиральной машине или — утюге с парогенератором или — блендере с десятью насадками? Нет, милые. Освоили технику и пишут — на нормальном компьютере — те самые розовые сопли, которых так много в киосках под мягкими обложечками.
Но что-то я отвлеклась.
Итак, мнение. Книгоиздательство плавно займет нишу где-то по соседству с антиквариатом и роскошными подарками. Именные уникальные тиражи из нескольких книг, целевые подарочные издания, юбилейные издания, меценатство напоказ при издании отдельного подшефного автора (и хорошо, пусть будет — любое), книги в переплетах полностью ручной работы.
Появится спрос на старые технологии. Уже востребованы хорошие переплетчики, будут востребованы книжные художники — все те, кто способен сделать из просто книги практически произведение искусства.
Потихоньку вернется мода на книжные корешки в шкафах. И книга снова будут показателем финансового статуса их владельца. Только шкафы будут поменьше и выбор книг — поизысканнее.
Разумеется, соответственно вкусу заказчика. Я уже видела, к примеру, заказные тиражи стихов Есенина и Блока на розовой бумаге (!) высочайшего качества, с золотым обрезом (!!) и золочеными виньетками на каждой странице (!!!).
Но что поделать. Кто-то носит изящное серебряное кольцо, а кто-то — по килограмму золота с брюликами — на каждой выступающей или проткнутой части тела.
Но вот чего не будет, так это завалов дешевого некачественного чтива.
Не завтра. Но — не будет.

Постскриптум. Следующий опрос будет посвящен эротике и сексу в литературе. Может, дело пойдет поживее…

Елена Блонди для литературного портала Книгозавр

Немножко новейшей Блонди-истории…

Немножко новейшей Блонди-истории…

Выбегав вместе с Дженни и Леной Николаевой сборник стихов Алексея Уморина, Блонди решила, что пора ковать, пока горячо и так далее. Но в издательстве N. как-то не срасталось, а время шло, а книжку хотелось, а НГ на носу и без книжки грустно. Потому что настроилась ведь. Не срасталось по разным причинам в течение полугода.
Блонди уехала в Крым. Здесь руководители керченской полиграфической фирмы «Одетта» Александр и Вера Ивановы пожалели писателя-сироту и, хлоп, за два дня была полностью сверстана лайт-версия книжки-неудачницы и сделан сигнальный экземпляр… Чтобы успеть до отъезда озадачить заказом типографию, книга была затеяна небольшого объема, на скрепке, и, к огромному моему сожалению, без предисловий Уморина и Дженни. Но зато сохранена заставка, выполненная специально для сборника Квинто Крысей и осталась дивная обложечка, которую тоже мы с ней вдвоем придумали.
В книгу вошли рассказы:
Флейта
На запах
Мальчики, девочки
Мадагаскар для двоих
Плавая с дельфинами
Поцелуй
Почти
Вибратор
Сказка Для Кошек и Котов
Двойной Оранжевый
Июль. Срок жизни
Всего 88 страниц.
Цена книги 100 руб. И 150 руб. с автографом мини-текстом.
Без учета пересылки.
Конечно же, огромное спасибо тем, кто поддерживал и помогал мне, в особенности в этом дивном, замечательном и совершенно суматошном году.
Хорошего настроения и чудесных праздников!!!
Саша и Вера Ивановы. И Блонди - 2 шт. [Алекс]
Саша и Вера Ивановы. И Блонди — 2 шт.
Блонди-книжки [Бло]
Блонди-книжки
(кстати, там внутри написано «из коллекции портала Книгозавр». А это вам не кот начихал, дорогие авторы и читатели.
Кто следующий?

Елена Блонди. Карта метро от Марты Кетро

О книге «Хоп-хоп, улитка»

Сегодня в чужом разделе беседовали о том, что является сетературой, а что — литературой. Заодно сама для себя озвучила, обдумала, да и за формулировкой понятия сетературы сбегала в поисковик.
Оказалось, уже сформулировано это понятие. Объяснено умными людьми.
Вот здесь. И — здесь.
Спорить не буду. Хотя приверженцы яркого и новаторского часто забывают о существовании более тонких, промежуточных оттенков.
Если сетература обязана быть гиперактивной, содержать ссылки и прочие интерактивные вставки, должна плавно перетекать в компьютерную игру и другие современные удовольствия, то как быть с Мартой Кетро, например?
И с другими авторами, чьи тексты начали жизнь в сети. У этих текстов нет бумажных черновиков, они имеют возможность, — пугающую, надо сказать, меняться на протяжении всей своей сетевой жизни, они могут просто исчезнуть практически навсегда, если того захотел автор — уже будучи прочитанными и привычно любимыми. И вообще, они — тексты. Без иронии и уничижения. Не рукописи, не рассказы, повести и романы. Тексты… Измеряются — в килобайтах. И количеством посетителей. И комментариев.
Читать далее

Блонди. Параллельный Стивен Кинг

Ужастики я читала всегда. Впрочем, как и мистику. И любовные романы. И науч-поп литературу. И сайенс фикшн. Какая разница, о чем, если главное — как.
Поэтому я читаю Кинга и не читаю Кунца.
Была у меня знакомая читательница, которая качество ужастика определяла по количеству уморенного автором народа. Принеся мне очередную книжечку в мягкой обложке, мечтательно характеризовала: «Там столько трупов — целый город! Бери, Ленка, не пожалеешь!»
И нашему читателю Кинга, из-за внешней ужастиковости почти всех его романов, очень не повезло. Продираясь через безграмотные дебри писанных левой ногой переводов (быстрей-быстрей, пока за это денег дают…), с тоской ловишь нестерпимое сияние Настоящей литературы. Ее, к счастью, даже переводом не всегда удается уничтожить. Так что, хорошо читать те романы, где мало мистики, ужасного действа и монстров. Там уж бедному переводчику некуда деваться. И получаешь наслаждение от прекрасных описаний сельской Америки, воспоминаний о мальчишках и девчонках, о местах и людях — ну, много от чего.
Именно проза Кинга приблизила ко мне Америку, после всех этих лет оголтелой пропаганды национальной розни дала понять, что, как говорила другая моя подруга (большая умница): «Да они такие же ребята, как и мы!».
Читая на днях книгу «Как писать книги — мемуары о писательском ремесле», я искренне радовалась, что мы с Кингом современники. Что он выжил, слава Богу, после аварии. И что он пишет.
Немножко жалею об одном — отвлекся бы он от своих ужастиков на несколько лет, да и написал бы пару-тройку тяжеловесных романов в духе «Саги о Форсайтах», — уж я была бы самой преданной читательницей!
А пока приходится ждать хороших переводов уже перечитанных вещей. Говорят, уже появляются.

Блонди. Рог изобилия Чака Паланика

Я читаю «Колыбельную» и думаю, как роскошно звучит это слово по-английски. Lullaby — лалебай. Колыбельная… Баюльная песня. Так мягко и нежно, так успокаивающе. И сколько всего вываливает на меня автор с первых страниц романа!

Щедрый Чак — он ничего не жалеет, он делится всем. Вам нужны шокирующие подробности? Головокружительный сюжет? Картины апокалипсиса на второй странице из трехсот? Цвета? Звуки? Вам нужны персонажи настолько нелитературные, что целый день они будут ходить за вашим правым локтем, дышать вам в ухо и заглядывать через плечо? Вам нужны мысли, которые бродят и бродят в голове, как трудолюбивое вино, независимо от того, чем вы там занимаетесь? Паланик позаботится о вас. И не только на первых страницах. Он будет держать вас за горло до самого адреса издательства, напечатанного в нижней части задней обложки.
И, закрыв книгу, вы продолжите думать, разговаривать, спорить с Моной, Устрицей, Элен и Стрейтором — со всеми этими надоедами, которые уже никогда не уйдут. И не надейтесь!
А нам, читателям, останется лишь удивляться щедрости Чака, дарящего жизнь своим героям, чтобы потом подарить их нам.
Я не могу читать Паланика много. Мне начинает казаться, что он истеричен. А вопрос «что делать», задаваемый без конца, становится все больше и мешает дышать. Паланик сдирает с меня кожу и сыплет соль, чем-то пыточным раскрывает глаза и заставляет держать их открытыми. Чтобы смотреть, смотреть и смотреть, как несовершенен этот мир, и как мы стараемся сделать его еще хуже.
И я сердито захлопываю книгу и ставлю ее на самую дальнюю полку. Чтобы через месяц-другой, забравшись на табуретку, встать на цыпочки и выковырять потертый покетбук из-под накопившегося хлама. И снова прочитать «Едем в машине. Все, что снаружи, — желтое. Желтое до самого горизонта. Но не лимонно-желтое, а желтое, как теннисный мячик. Как желтый теннисный мячик на ярко-зеленом корте. Мир по обеим сторонам шоссе — одного цвета. Желтого.»
А за перевод Т. Ю. Покидаевой отдельное огромное спасибо!

Блонди. Супер-пупер-вирто-Нун!

С большим недоверием начала читать Джеффа Нуна. Ну, конечно, ах, новые наркотики, ах, виртуальная реальность, ах, страшноватое антиутопическое близкое будущее, ах, все такое модняво-накрученное! Прочитала. Подумала. И с удовольствием прочитала еще раз. Оч. хорошо. Оч. здорово. Дала почитать сыну и с нетерпением ждала, когда вернет, чтобы перечитать еще раз. Это тот самый случай, когда автор честно описывает уже существующий где-то мир. Знакомит нас с его обитателями и оказывается, что они реальны. Они могут быть сколь угодно экзотическими и фантастическими, их реальность не становится от этого менее убедительной. И еще, дело не только в убедительности. Есть написанные вещи, рассказывающие о столь же реальном существовании событий и созданий мерзких и отвратительных. Не хочу с ними общаться. А с героями Нуна общаться хочется. Поэтому, когда читаешь такую книгу, сразу представляется, какой чудный фильм можно было бы снять. Или мультсериал. В-общем, материализовать хоть как-то. Это как толкиенисты гуляются в хоббитов и эльфов (раз мы не знаем, как попасть в Средиземье, давайте притворимся, что это прямо здесь).

Я не очень разбираюсь, но, по-моему, это киберпанк. Из этого не следует, что другие вещи в этом стиле будут хоть рядом так же хороши. Я вспомнила только одного автора, у которого я читала нечто подобное. Великолепный нф роман «Тигр! Тигр!» Альфреда Бестера, написанный в пятьдесят лохматом году. Почему настолько блистательная литература практически неизвестна у нас полвека!? Хотя, может быть и Нуна не будут читать все. А жаль

Блонди. Бесконечность в кармане. Поэт Павел Феникс

Есть поэты земли. И воды, — морской бескрайней и быстрой речной, что течет в одном направлении. Есть поэты снега и поэты льда, о стихи которых можно разбить коченеющие руки. Есть поэты лесных ягод и высокого жаркого неба. А есть – обломков бетона с торчащей из них ржавой арматурой.
И эти ощущения мои могут совершенно не зависеть от фактического ряда стихов. Лишь собственные ассоциации. Но, возможно, и ощущения Блонди кому-то нужны кроме нее. Ведь я рассказываю – об удовольствиях. Читать – вкушая. Слово-то какое! А по-другому и не скажешь.
Павел Феникс – поэт серого света и открытых пространств. И ничего уничижительного в этом нет. Серый свет Феникса – из множества оттенков серого цвета. Цвета мудрости. Откуда, казалось бы? Ведь – молод! Особенно в наше время всеобщей инфантильности. Возможно, и, скорее всего – собственный талант делает его мудрым. Потому что Феникс — очень талантливый поэт. И до собственного таланта молодому поэту Фениксу – еще необходимо дорасти. Но он – с ним, в нем, и – приходится жить. И быть старше ровесников, что ограничиваются переведением в стихотворные строчки пубертатных страданий.
Феникс не ограничивается. Такое впечатление создается при чтении его стихов, что границ нет вообще. Есть – огромные пространства мира, уставленные плоскостями распахнутых стен. И незамкнутость их приглашает в другие миры. А вот же они – видны прямо с балкона, на котором – стоит, курит, смотрит. А потом, читая стихи – и мы все стоим, курим, смотрим… Следим за полетом окурка. Думаем…
Вселенная Феникса запросто умещается в его личном пространстве – от кармана с пачкой сигарет – до кармана с мелочью на следующую пачку. Но это именно вселенная.
Да, я знаю-знаю, что молодые не видят мелочей, им подавай всего побольше и поглобальнее. Потому что они еще привыкают к конечности собственной жизни на фоне бесконечности, что останется, не заметив ухода каждого отдельного. Мы все поглощены собой, когда молоды. И нам некогда замечать мелочи. Они – мелки.
Лишь пожив и что-то подумав, мы понимаем, что каждая мелочь – уже вселенная. И, отойдя в сторону, освобождаем центр мира от себя – для всего. Независимо от размеров. И это приносит радость и спокойствие. Так человек привыкает к бесконечности мира.
В стихах Феникса бесконечность задана изначально. Он ее видит. И просто говорит о ней. И это умение видеть много — придает стихам его спокойствие. Оттенок созерцательности. Позволяет ощутить потенциал. Когда читаешь строки и видишь, что внутри они перенасыщены силой, не выкрикнуты на пределе. Как голос хорошего оперного певца, что раскатист и свободен. И слушателю не приходится сжимать кулаки в карманах, подталкивая и помогая.
Сила позволяет Фениксу быть щедрым. Он видит вещи под разными, иногда совершенно непривычными углами. Но не бегает с этим видением, тыкая в нос читателю свеженькую метафору и неизбитое сравнение. Потому что не искал специально. Он так увидел и так сказал. Чего же тут захлебываться от восторга и самоупоения… Он скорее удивится тому, что кто-то отметит инаковость угла зрения.
Когда-то, еще не будучи знакомы, в комментариях у другого поэта мы с Фениксом поспорили. Да так, что я взъярилась и написала на тему спора эссе.
И, конечно, прибежала в раздел к поэту – посмотреть, что же он пишет. Сгоряча открыла не одно стихотворение, а сразу поэму. «Поэму праздников». И – все.
С тех пор читаю каждое новое стихотворение. Разговариваем. Спорим. Иногда поругиваемся, чтоб тут же помириться.
Время идет, и я с увлечением слежу, как серые пространства поэта Феникса начинают наполняться цветом. Ведь так и должно быть. Он растет. Приближаясь к своему таланту.
Вот собственно и все, что я хотела написать о Фениксе здесь.
Расти большой, настоящий поэт Феникс…
А мы – будем читать.

«Извините.
Это просто такое пространство.
Больше уже, наверное, не стоит его заполнять.
Время растекается блинчиками: самозванство
времени — и не на кого пенять,
кроме себя и тех, кого не в силах понять.
Раньше время тикало на стене. Теперь
сели батарейки у времени. Неделя —
это только семь дней, в которые дверь
открывается утром, закрывается вечером, ибо она не умеет
более ничего (иногда еще, правда, ведет к постели).
Еще одно свойство двери в том, что кулаки немеют,
если долго в нее стучаться, пытаясь попасть
в такое простое пространство, что у него украсть
ни сантиметра нельзя, а значит, нельзя остаться
в нем собой, ни даже окурком в дальнем углу забытого плаца»

« …лежать, раскинув руки,
в своих бесконечно жарких просторах…
а ты будешь смотреть на меня из космоса,
с орбиты, а может быть выше,
будешь наблюдать мои передвижения,
а потом…
…а потом я отправлюсь в город,
который сожрет меня
и вернет назад
туда, где я снова буду лежать, раскинув руки…»

Елена Блонди для литературного портала Книгозавр и жж-сообщества Свои

Елена Блонди. Вкусная проза Петровича. Мужчина + женщина =

Петрович Георгий. Профессия — врач. И — писатель.

Знакомо ли вам такое — мимоходом открываешь книгу — на любой странице, и — не закрываешь, пока не дочитается она до конца? Сейчас это редкость. Все больше или ждешь тягостно развития сюжета, или надеешься, что хоть концовка вытянет. А то и просто закрываешь поспешно текст.
Петрович пишет реалистическую прозу. «За жизнь». Он — мужчина, который не боится писать о женщинах. По-всякому. И о разных женщинах. Они в его рассказах и слабые, и злые, и сильные, и красивые, или просто — мужчину хотят. Ошибаются и раскаиваются. Или, ошибаясь — не раскаиваются. Пишет не о розовых принцессах. Но и не о самках, коих — в грязь втоптать за все их пакости. Пишет с точки зрения мужчин. И мужчины у него — они тоже, знаете, — люди. Как и женщины. Подумала, может, разделяя по признаку половому, должна я испытывать неловкость, из-за того, что, вот пишет товарищ(человек) о товарищах(человеках), а я все их по старинке — мужчина, женщина…
Но в том и соль. Что именно это тягучее, сладкое, скрытое или напротив, ликующее — взаимодействие полов — и есть главное в прозе Петровича. Равные непохожие. Встречаются и… А дальше уже все всё знают, и — пишут об этом, и — читают.
Но некоторые авторы пишут так, что — открываешь и читаешь с любого места. До конца. Потом перечитываешь.
Это — главное. Когда хочется вернуться и перечитать. Все подряд, а не только эротические сцены.
Тем не менее, Петрович один из совсем немногих читанных мною авторов, которые умеют дойти в описании секса до самого конца — и ни разу не сфальшивить! Он пользуется тем же самым русским языком, что и все прочие авторы, но в его рассказах читателя не испугают нефритовыми стержнями, яхонтовыми пещерами и прочими чудесами сексописания, равно как и избыточным ненормативом. Я сама автор и знаю, насколько это сложно — рассказать, как все заверте…
Петрович умеет. И не на пределе возможностей. У него — сколько рассказов, столько и умений рассказать. Нет авторских трафаретов. Талант его, как голос оперного певца — колонны рушит, и чувствуется, еще не на пределе…(Глюк унд глас)
Конечно, Петрович пишет не только об этом. Он пишет о сибирских селах, где когда-то сам практиковал врачом — блистательно пишет! (Поспать и жиры) Пишет приключенческо-детективные повести (Шустрики и мямлики) и эссе (Великодушное вино). Пишет о жизни эмигрантов в Израиле, Америке и Германии (Серебро на холмы Галилейские). Размерами все тексты, кроме эссе, способны отпугнуть среднего сетевого читателя. Шутка ли — рассказы по сорок с лишним килобайт! Не жалеет нас автор…
Но это лишь до прочтения первого рассказа. А потом уже и нестрашно. Потому что автор, пишущий на таком уровне, имеет право на тексты солидных размеров. В них нет жижи и нет бесплодных умствований назидательных. В них — крепкие сибирские морозы и жаркие южные ночи, холодные дикие реки и замученные многолюдьем курортные пляжи. Сюжет. Интрига. Смерть. И в каждом рассказе — люди. И — нелюди в человеческом обличье. Любовь и предательство. И все прочее человеческое.
Как-то по поводу одной из рецензий меня упрекнули, мол, поменяй имя автора и можно такое написать про кого угодно. Возможно, кто-то про кого угодно и пишет. Такое. А у меня принцип другой — про кого угодно вообще не пишу.
А о прозе Петровича — пишу. И настоятельно советую тем, кто любит читать «за жизнь» вкусно — идите и читайте. Вы там все найдете — и стиль, и язык, и юмор, и мастерство…
Люблю читать Петровича…
Елена Блонди — для литературного портала Книгозавр

Елена Блонди. Сказки и несказки Нины Большаковой

* «Покос — это когда сено косят. Косят, сушат, мечут стога. Обычно это происходит в конце мая — начале июня, когда нарастает молодая, сочная, пахучая трава. На покос выезжают семьями, живут на лугах в шалашах по неделе и две, день работают, ночь любятся. Свежескошенная трава пахнет так сладко, слегка подсушенное сено дурманит головы. Любовь запивают парным молоком, коровы тут же на лугах пасутся, пастухи их в село не гонят, остаются в ночном с приходящими пастушками.»
Нина Большакова. Покосные дети

Сказки и не сказки Нины Большаковой

Я познакомилась с Ниной на СИ. Даже и не помню уже как. Очевидно, заглянула, прочитала и поставила зарубку в памяти.
С тех пор и читаю. Не от корки до корки к сожалению. Не успеваю просто. Но знаю — Нина один из тех немногих авторов, чьи произведения гарантированно хороши.
Бывает, зайдешь в чей-то раздел, прочитаешь рассказ-другой и, ахнув, кидаешься читать все. И — разочарование. Оказывается, про это автор пишет хорошо, а вот про это — скучно, а эта тема вообще — не сгрызешь. Или после маленьких изящных текстов скользишь глазом по длинной повести или роману, а глаз скользит-скользит, да и соскальзывает в диагональ.
Бывает. И это плохо, конечно. В такой раздел потом ходишь осторожно и не всегда охотно — времени не хватает в рулетку играть.
А если человек пишет гарантированно хорошо, тоже не всегда подхватываешь с пылу с жару — потому что уверенность есть — в любое время зайду, любой текст открою и — читать с удовольствием.
Но пусть Нина не обижается на меня за то, что не всегда заглядываю. Хорошая проза не только для нас сегодняшних. Она нас переживет. Ей как раз наши восторги почти до лампочки. Автору-то нет, а прозе — да.
У Нины как раз такая проза. Рассказы о людях. О времени. О нелегкой жизни. Но это не мемуары, которые может, в принципе, написать любой грамотный человек. Это художественная проза. Но без ненужной затейливости.
У меня тексты Нины ассоциируются с мостиком на красивейшей речке, сложенным из свежих бревнышек — одно к одному — аккуратно обтесанные, ступишь на одно сверкающее яркой желтизной полешко и нога уже просит следующего шага. Так и переступаешь, любуясь крепостью, слаженностью (а запах какой!), и одновременно — спокойствие в душу приходит. Потому что знаешь — этот мостик не день простоит и не два. Много, очень много читателей, которые сейчас и читать-то не умеют, пройдут и порадуются.
Всегда удивлялась я — как можно писать о горьких, в общем-то, вещах, из которых наша жизнь насквозь состоит — так, чтобы в душе поселялось потом спокойствие? Без излишнего оптимизма, без натужной искрометной веселости и шутовства, без ерничанья. И не сказать, чтобы добротой безмерной веяло от Нининой прозы, нет. Не благостна она. Но — человечна. А человечность особой добротой и не отличается. Она, человечность, как бы это сказать — человечна она, другого слова и не выберешь. И слабости в прозе ее человеческие, и злинка, и нетерпение, и долготерпение, и любовь — начало ее и конец. И — новая любовь.
А есть еще «Кузины сказки». О домашних любимцах многие пишут. Нина будто и не пишет о замечательной кошке Кузе. Не пишет, а собирает мозаику — из солнечного блеска в зелени деревьев, тополиного пуха, веселой рыжей шерсти, в драках летящей, из пылинок, пляшущих в луче среди любимых старых кресел в кружевных накидках.
Но самое волшебное, самое мистическое и удивительное, что можно наблюдать, читая современников — как меняется и растет автор, которого ты знаешь. Становится смелым. И ничего не боится. Это такая магия, с которой никакое фэнтези не сравнится. И Нина, которую я знаю и читаю с любовью и благодарностью за мир в душе, вдруг пишет рассказы «Хургада» и «Покосные дети»…
И я, даже сейчас, лишь вспоминая их, уже чувствую, как побежал по спине холодок. Тот самый холодок удивления и восторга от того, что вот это появилось одновременно с моей жизнью. Нет, даже не так. Холодок сначала от того, что читаю, а уж потом от осознания, что эти тексты пришли, есть и будут. И уже никуда не уйдут. Больше того — появятся новые. Я в этом уверена.
Говорят, хорошие пожелания помогают человеку. Я желаю Нине в первую очередь — творчества.

Страницы 46 из 49« В начало...«4445464748»...Далее »

Чашка кофе и прогулка