РЕЦЕНЗИИ НА КНИГИ * ВСЕ О ЛИТЕРАТУРЕ * ЧТО ПОЧИТАТЬ? * КЛАССИЧЕСКАЯ И СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА * ОБЗОРЫ И НОВИНКИ

Рецензии на книги

Рецензии на книги, вышедшие на бумаге

Страницы 119 из 120« В начало...«116117118119120»

Павел Феникс. Призраки Чака Паланика

Чак Паланик верен себе.
Открыть все самые черные уголки человеческой души – при этом не прикасаясь к чувствам – рассказывая только о физиологии, о нелепых поступках, страшных преступлениях и чудовищных перверсиях. Да ,в этом он весь. Но такой книги еще не было. «Призраков» читать тяжело – волна тошноты накатывает снова и снова, но оторваться совершенно невозможно.
Спи спокойно, дедушка Фрейд! Люди таковы не потому, что пережили в детстве ужасную психологическую травму, им просто скучно. Они просто хотят выделиться. Прославиться. Как? Что там Макиавелли по этому поводу писал? Вот именно.
А потом каждый начинает захватывающий побег от прошлого. Вы уже догадались, что это ничем хорошим не закончится, да? Хэппиэнд и Паланик две вещи несовместные. Истерия нагнетается. Человек снимает одежду и показывает свои язвы. Раны. Отрезанные пальцы. Смотрите все! Я страдаю! Мне больно – и потому я достоин быть в центре всеобщего внимания!
Не знаю, расчетлив ли Паланик в создании таких сюжетов, но мастерства у него не отнять.
Ящик с кошмарами. Этот эпизод дает отчетливое представление о паланиковской прозе. Загляни сюда и ты уже никогда не будешь прежним. Все равно, что в один прекрасный день начнешь видеть мир с другой стороны. В ящике что-то щелкнуло – подойди, возьмись за ручки и посмотри в глазок. Щелчок означает поворот мира – едва уловимый – но тем не менее фатальный.
Роман наполнен историями многочисленных персонажей – маленькими вставными рассказами – из них он и лепится. Затейливая мозаика, паззл. Главного героя нет, но повествование ведется от чьего-то лица, от чьего – неясно. Героев много и на сцену выйдет каждый. Каждый поделится своим, настолько своим, что об этом обычно не говорят, не признаются даже себе.
Паланик как всегда необычайно кинематографичен – каждая фраза – яркий визуальный образ. Веселые картинки. В такой кунсткамере вы еще не бывали.
Что такое Бойцовский клуб? Что такое Удушье? Колыбельная – так и вовсе сказочка…
Уже давно ни одна книга меня так не била по темечку: я уже месяц ничего не могу читать. Передоз – вот как это называется.
Книгу все же советую найти и прочесть. Пусть вам тоже будет плохо. Стоит ли добавлять, что все персонажи книги – писатели?

Женя Павловская. Вам и не снилось…

Прочитав «Код да Винчи»

Народ уже давным-давно прочeл бестселлер Дэна Брауна «Код да Винчи», а я, как всегда, после всех. А могла бы вообще не прочесть — вот и продолжала бы коснеть в невежестве.
Приключения хитроумной Софи («София», ясное дело, мудрость) и смертоустойчивого, высоконеубивабельного гарвардского профессора Лэнгдона в процессе разгадки всех и всяческих символов потрясли меня. Оказывается, мы тут барахтаемся в повседневности и в ус не дуем, а вокруг нас тем временем буквально кишат символы. Символы там, символы здесь. Успевай только ловить да разгадывать.
Сюжет романа обладает всеми родовыми качествами детектива: убийства, погони, красотка Софи, вероломство врагов. Второстепенные отрицательные герои, как и положено, в конце оказываются лапочками, и наоборот — это уж к гадалке не ходи. Главные герои, Лэнгдон и Софи, побросав все дела, мечутся по свету, разгадывая анаграммы и символы в поисках «краеугольного камня», многоуровнево (на манер Кощеевой смерти) запрятанного «Приоратом Сиона» при участии большого коллектива VIP: Исаака Ньютона, Сандро Ботичелли, Виктора Гюго, Леонардо да Винчи, Уолта Диснея и убиенного дедушки Софи.
Поиски «камня», который, в свою очередь, указывает путь к таинственной «Чаше Грааля», жутко саботирует Ватикан руками несимпатичной секты «Опус Деи». Они и дедушку прямо в Лувре замочили. При всем своем коварстве, начальство в этой секте простовато: «отец-председатель» секты, епископ Арингароса, например, отправляясь инкогнито из Нью-Йорка в Рим, напяливает на голову митру, почему-то украшенную аппликациями, дабы не привлекать, сами понимаете, внимание «к высокому рангу». Пусть все думают, что скромный бизнесмен…

В какой-то момент сюжет делает смертельный трюк под куполом цирка — выясняются пикантные подробности из личной жизни Христа.
Слушайте, слушайте! Оказывается, рыжеволосая Мария Магдалина, обладавшая известной скандальной репутацией, но твeрдо ставшая на путь раскаяния, была гражданской женой Иисуса.
Yeah!!! И детки были — как же не быть! Вот такие пироги — сенсация покруче развода Пугачёвой с Киркоровым.
Большой любитель секретов и символов, Леонардо да Винчи все это доподлинно знал и зашифровал в живописи. Леонардо-то, невзирая на свою сексуальную ориентацию, был, как выяснилось, «поклонником древних религий, связанных с женским началом». На его фреске «Тайная вечеря» по правую руку Христа находится апостол, у которого «длинные и волнистые рыжие волосы, маленькие, изящно сложенные ручки и даже некоторый намек на грудь». Ясно, что это его супруга Магдалина — кто же ещe-то? Какие такие ещe доказательства нужны? А наличие детей просто постулируется.

Ежели вам всего этого компота мало, то плеснут добавки. Рыжеволосая (!) София (смекаете?) оказалась потомком королевского дома Меровингов, ведущим род непосредственно от Христа и Магдалины. Стало быть, не зря покойный дедушка ее «принцессой» прозвал.
Да-а-а, выходит, и на французский трон евреи пробрались!

Однако символы символами, но и о судьбах живых автору надобно позаботиться. На последних страницах принцесса Софи обретает вроде бы погибших бабулю и братика, да и амурная линия с профессором тоже явно намечается. Имеем хэппи энд под занавес — автор не жадный, кушайте на здоровье. Злодеи наказаны.
Все смеются и рыдают.

Ну и, конечно, без Моны Лизы тоже в романе не обошлось. Код-то чей? Леонардо да Винчи! С его картин и весь спрос. Оказывается, у дамы на портрете имечко с секретом — затейник Леонардо составил его из имен египетского «бога мужской силы» Амона и богини плодородия Изиды. Вот и получилась Мона Лиза — просто ведь, да?
Но где мне было догадаться? Зато теперь я понимаю в честь кого названы российский ОМОН и марка старого автомобиля ЗИЛ (прочитайте-ка справа налево).
А Уолта Диснея за что привлекли? А за дело, за дело! Как объяснил нам Дэн Браун, «такие популярные сказки, как «Золушка», «Спящая красавица», «Белоснежка» … повествовали об угнетении священного женского начала». Фильм «Русалочка» — «коллаж … ссылок на потерянную святость Изиды, Евы, богини рыб (?), а также Марии Магдалины… Ну, и, разумеется, длинные рыжие волосы Русалочки тоже не были совпадением.» Белоснежка же «это принцесса, впавшая в немилость после того, как посмела откусить от отравленного яблока… Прямая аллюзия с грехопадением Евы в садах Эдема». Белоснежка, к сожалению, не рыжая, но, как тут говорят, who cares? Всё равно красиво получается.
Жаль, что символическая роль семи гномов скромно умалчивается.

Маленькие научные открытия также немало украшают роман. Например, «в воздухе ощущался слабый привкус углерода». Имевшие крепкую тройку по химии знают, что углерод при обычных условиях — кристаллическое вещество, не имеющее вкуса и запаха. Можете убедиться, лизнув бриллиант, ежели имеется. Если нет — графитовый стержень. Любопытные открытия ожидают нас и в области арифметики. Автор (или переводчик — каков поп, таков и приход) утверждает, что, если вы измерите расстояние от собственной макушки до пола (запишем цифру), а потом поделите на свой рост, то в результате получите сакральное золотое сечение 1,618… — оно же «божественная пропорция».
Я пробовала несколько раз — хоть убейся, единица выходит. Может мерила плохо…
Вообще это золотое сечение получается, как утверждает автор устами профессора Лэнгдона, при делении почти всего на почти всe. Эх, забыл попробовать мистер Браун — ведь если умножить величину золотого сечения на два, то получится число «пи» с погрешностью всего 3%. Опять же, если умножить это сечение на тысячу, то с удивлением получим 1618 — год, когда Иоганн Кеплер сформулировал закон движения планет, в том числе и Венеры. Продолжайте эксперименты! Попробуйте поделить на три — авось, тоже что-нибудь получится.

Пятиконечная звезда (это символ), или «пентакль», связана, как сказано, с поклонением дьяволу или языческим культам. Эта же геометрическая фигура через несколько страниц предстает символом «утерянной священной женственности», а также «священной богиней». И даже планета Венера каждые восемь лет, можете себе представить, описывает этот самый «пентакль» «по большому кругу небесной сферы».
Всё это посильнее, чем «Фауст» Гёте и «Светлый лик смерти» Александры Марининой.
Видимо, и Красная (Советская тож) армия, страдая по утерянной священной женственности, оснастила пентаклями знамена, погоны и башни танков. Об утраченной женственности скорбят с высоты рубиновые пентакли на кремлевских башнях.
Издание и коммерческий успех «Кода да Винчи» стали подтверждением истинной демократичности и религиозной терпимости общества. В другие времена автора объявили бы еретиком — с вытекающими последствиями. Ну, а сейчас и причины помельче и следствия помягче. Покупают, читают, никак не обзывают, а некоторые даже и написанному верят…
Всем все нравится.
А еще некоторые скептики говорят: «нет социального прогресса, нет социального прогресса…» Неправда! Болтала я недавно с приятельницей, заодно поругали мы дружно книгу эту. И вдруг она задумчиво так произносит: «A всe же книга-то пользу немалую принесла. Смотри: дочка моя и одноклассницы ее — такие же балбески малограмотные — сразу помчались в «Barnes & Noble» и купили по альбому этого самого Леонардо да Винчи — проверять. Удивились, что он не только «Тайную Вечерю» написал. А потом и биографию художника прочли. Я бы их заставить ни за что не смогла. Даже за деньги. А ты говоришь… Еще какая польза!»

Марченко Андрей. Воннегут — наше кое-что

Нашел свою старенькую статью… Писалась она вроде как предисловие к конкурсу…
Многое в ней не сбылось, не угадал…
Но я выставляю ее как есть, исправив лишь одну орфографическую ошибку.

Кучерявый восьмидесятилетний юноша, который как-то забыл, что надо стареть. Великий и ужасный Курт, которому плевать на все премии этого мира. Плевать, по той простой причине, что он их мысленно себе уже вручил. Ветеран второй мировой войны, Гражданин, любящий отец и Отец-Основатель многих миров. Он придумал множество измерений, заселил их существами, сказал им — плодитесь и размножайтесь. И с тех пор все эти персонажи живут своей жизнью. Иногда им становится тесно, и они выходят в наш мир.
Когда меня однажды попросили обрисовать в нескольких словах творчество Воннегута, я ответил, что обойдусь даже одним. Воннегут — это Воннегут.
Каждая его книга — это попытка автобиографии, попытка написать историю этого мира с точки зрения одного человека. Индивидуума. В любом персонаже Воннегута есть нечто от него самого. Что с того, что они так непохожи — хороший писатель проживает тысячи жизней.
И Килгор Траут с его сыном Леоном Троцким Траутом, и одноглазый армянский художник Рабо Карабекян, и зубной техник Билли Пилигрим, и мудрец-шут Боконон — это все он. Он же и «надежный гонец» Малаки Констант — гонец, что несет нам в своих книгах весть.
Даже Уильям Говард Кембелл-младший есть зеркальным отражением Курта Воннегута также младшего. Американец немецкого происхождения придумал «немецкого» американца. Они однажды даже встречаются Билли Пилигрим и Кемпбелл, затем их пути расходятся, чтоб написть свою собственную историю. Воннегут вместе с Пилигримом переживет бомбардировку Дрездена. Американский гражданин под американскими бомбами, немец — пленник немцев…
Кроме Воннегута я нашел еще двух прототипов Кемпбелла. Во-первых, это Колин Росс, американский журналист, проживший всю войну в Германии. Когда союзники готовились к взятию Берлина, он вырыл в саду Бальдура фон Шираха могилу, лег в нее и застрелился…
Во-вторых Ленни Рифенталь — легендарная актриса и режиссер, творчество которой было предано анафеме из-за ее служения проигравшей идеологии.
Я вообще считаю «Мать-тьму» величайшей книгой прошедшего столетия. Это шедевр, коему я не видел равного, от названия и посвящения до вопросительного знака в финале.
Названия глав, их размер, последовательность…
Кто влиял на Воннегута? Спросите об этом его самого.
Воннегут, как это немодно сейчас, все же американец. А США, чтобы не говорили, создала свою потрясающую культуру. В связи с Куртом в первую очередь на ум приходит Уильям Генри Торо, с «Уолденом или жизнью в Лесу». К слову, большинство романов Вонегута имеют подобное двойное название.
Шотландец Роберт Льюис Стивенсон. Мне кажется, что идея «Фарса или долой одиночества» срисован с «Дромадерных пикников» мистера Додда из «Потерпевших Кораблекрушение». Вдобавок, Воннегут страдает неким комплексом неполноценности перед автором «Острова сокровищ» — тот умер совсем молодым. Еще немного и Воннегут переживет РЛС ровно в два раза -88 против 44 лет.
Другой вечно живой английский классик — Уильям Шекспир. У Воннегута из него уйма цитат — хотя разве может быть иначе.
Или русская классика — Тургенев, Гоголь, Достоевский… Как это ни горько звучит, он ее знает лучше многих наших соотечественников.
Воннегут из числа тех американцев, которые приняли эмигранта Довлатова. Многие помнят то письмо: «Дорогой Сергей, я люблю вас как брата, но Вы разбили мое сердце…»
Повлиял он на Довлатова или наоборот — судить я не берусь. И тот и другой — персоны знаковые, но вполне могли существовать в параллельных мирах, лишь где-то соприкасаясь.
На кого повлиял он? Таковых тоже очень много. Скажем, трудно оценить его влияние на современную музыку: наиболее известна для нашего слушателя строчка «… мы живем в городе братской любви…», в изложении Кормильцева и Бутусова.
Он создал свой стиль письма — телеграфно-шизофренический. Треск морзянки, подчеркнутой одним словом, одной фразой. Многие подражают ему, некоторые подражают подражателям.
Воннегут и кино. По нему снято два фильма, которые у нас, кажется, никогда и не шли. Выражаясь словами принца Датского «… пьесу никогда больше двух раз не ставили. Что называется — не в коня корм». Во-первых это классическая на западе «Бойня N 5». Но в те времена советская идеология не признавала, что на Втором фронте тоже сражались, и что немцы если и людоеды, то не все. Не так давно вышедший на экраны «Завтрак для чемпионов» сделал счастливыми Воннегута, режиссера и сыгравшего Килгора Траута Брюса Виллиса… Но полностью провалился в прокате..
Нельзя сказать, что Воннегут затмил, заменил нам все, но мы ему чем-то обязаны. Во всяком случае, я чувствую себя обязанным, за те кирпичики, из которых иногда складываю собственные миры.
Я сам писатель. И сейчас обращаюсь к своим собратьям по перу. Когда меня иной автор спрашивает, надо ли ему продолжать писать, я всегда отвечаю одной и той же фразой, как-то произнесенной Воннегутом во время виртуального интервью: «Непременно пишите. Даже если вас никто не будет печатать, Ваша душа будет расти…»
На этом, пожалуй, остановимся.
Auf Wiedersehen?

Марченко Андрей

Дженни. Игра в бога

Utram bibis? Aquam an undam?
Чем утоляешь жажду? Водой или волною?

Романы Джона Фаулза дошли до нас, как и многое другое, с опозданием лет на 20, если не больше. «Коллекционера» (1963) я читала где-то в конце 70-х, и этот роман произвел на меня настолько сильное впечатление, что с тех пор я его ни разу не перечитала. Страшно.
Потом – «Женщина французского лейтенанта» (1969), появившаяся у нас раньше, чем «Волхв» (1966), сначала в виде фильма. В этот фильм я упала, как в омут – пересматривала несчетное количество раз, потом, обретя роман, столько же раз его перечитывала. И фильм, и роман – равнозначны, хотя создателям фильма требовалась немалая смелость, чтобы рискнуть воплотить на экране прозу Фаулза. Но попытка удалась – во многом благодаря Мерил Стрип. Стоит закрыть глаза, и я вижу ее рыжеволосую Сару, стоящую на молу Лайм-Риджиса – ветер развевает волосы и плащ, волны готовы поглотить темную фигурку… И вот уже Чарльз бежит по молу, бросив свою Эрнестину –навстречу тайне и любви, сломавшей его жизнь.
«Волхва» издали в России только в начале 90-х. Перевод названия – «The Magus» – кажется мне не совсем верным, хотя логика переводчика понятна: ведь и Фаулз назвал роман не английским словом «magican», а более архаичным латинским «magus». В некоторых изданиях роман так и называют – «Маг». Но русский язык – в обоих названиях – не передает всех оттенков понимания, всю многозначность смысла, потому что герой романа – и маг, и волшебник, и иллюзионист, и философ, и мистификатор. Можно было бы, отступив от авторской воли, назвать роман «Морок» – ибо на всем протяжении сюжета…
Но не будем забегать вперед.Итак, это роман о юности, написанный рукою великовозрастного юнца.
Главному герою двадцать пять лет – наиболее трудный и больной возраст. «В этом возрасте не секс страшен – любовь. И для тебя, и для окружающих. Ты способен соображать, с тобой обращаются, как со взрослым. Но бывают встречи, которые сталкивают тебя в отрочество, ибо тебе не хватает опыта, чтобы постичь и усвоить их значение».
Именно такая встреча ждет героя.
И читателя.
Мы попадаем в заколдованный лабиринт, где действительность двоится и троится – плывет, как горячий воздух в жаркий греческий полдень. Правда и вымысел то и дело меняются местами, а истинные лики персонажей скрыты под масками. Героя ждут искусы и ловушки, его ставят перед выбором, приобщают к тайнам, очаровывают и морочат.
Такой же морок ждет читателя, открывшего «Червя» – лично я, дочитав книгу, некоторое время обалдело сидела, уставившись в пространство: «А-а-а-а-а!!!!! Так нечестно!!!!»
Открывая любую из книг Фаулза, ты вступаешь в зону чуда, попадаешь в руки человека, который кроит реальность так и сяк: «роман – не кроссворд с единственно возможным набором правильных ответов. Идея романа – тот отклик, который он будит в читателе».
Его романы полны мудрых мыслей и парадоксов:
· Слова нужны, чтобы говорить правду.
· Основной закон цивилизации – человеческую речь нельзя понимать буквально.
· В чем же, как не в безнравственности, нравственное превосходство поэтов?
· Быть поэтом – все, печатать стихи – ничто.
· Ничто так не враждебно поэзии, как безразлично-слепая скука, с какой человек смотрит на мир в целом и на собственную жизнь в частности.
· В литературе занимательность – пошлость.
· За цинизмом всегда скрывается неспособность к усилию – одним словом, импотенция; быть выше борьбы может лишь тот, кто по-настоящему боролся. · Вымирают не только редкие виды животных, но и редкие виды чувств.
· Главное – не изменять самому себе. – Гитлер, к примеру, себе не изменял. – Не изменял. Но миллионы немцев себе изменили. Вот в чем трагедия. Не в том, что одиночка осмелился стать проводником зла. А в том, что миллионы окружающих не осмелились принять сторону добра.
· Истина – не в серпе и молоте, не в звездах и полосах, не в распятии, не в солнце, не в золоте, не в инь и янь – в улыбке.
· Обман – в нашей уверенности, что мы завершаем некий ряд, выполняем некую миссию. Что все закончится хорошо, ибо нами движет верховный промысел. А не действительность. Нет никакого промысла. Все сущее случайно. Никто не спасет нас, кроме нас самих.
В отличие от многих и многих авторов, Фаулз каждый раз пишет ДРУГОЙ роман. Конечно – язык, стиль, образ мыслей, манера изложения – все узнаваемо, своеобразно и как всегда впечатляюще. Но если писатели – хорошие писатели! – всегда создают свою собственную вселенную – всей совокупностью произведений, то Фаулз творит отдельный мир в каждом романе. Мы легко можем себе представить, например, мистера Пиквика, беседующего с Крошкой Доррит. Или Анну Каренину, пришедшую в гости к Наташе Ростовой – уж им нашлось бы, о чем поговорить. Но существование любого героя Фаулза в другом его романе – немыслимо. Каждый раз чувствуешь себя космонавтом, ступившим на неизведанную планету – что тебя ждет, какие там формы жизни создал великий Фаулз – маг, философ и мистификатор. И проходя долгий путь от первой до последней страницы, блуждая в дебрях сюжета, одолевая горы смысла, падая в пропасти парадоксов, обходя ловушки и разгадывая загадки, лучше всего ты понимаешь только одно: ты – тот, кого дурачат.

Павел Феникс. Вот трип-то безумный!

— Жизнь, — сказал он, — это грейпфрут.
— Э-э, как это?
— Ну, снаружи оранжево-желтая и с пупырышками, а внутри влажная и скользкая. Внутри также есть косточки. Да, есть люди, которые съедают его половину на завтрак.

Будем считать это эпиграфом. Хотя автора, о котором хочу поговорить, можно всего растащить на афоризмы. Что ни фраза – добавить нечего. Знакомьтесь – Дуглас Адамс.

Примерно так же и я познакомился с Дугласом – в какой-то книге наткнулся на какую-то цитату. Ну наткнулся и забыл. Через какое-то время наткнулся на самого автора. И начал читать. Было это года четыре назад. А теперь вот перечитал и пришел в еще больший восторг. Согласитесь, такое бывает нечасто, когда книга при повторном прочтении цепляет все больше и больше!

Чуть не забыл! Называется все это безобразие: трилогия в пяти книгах «Автостопом по Галактике» (The Hitch Hiker’s Guide to the Galaxy). Позиционируется как юмористическая фантастика.

Однако, ближе к теме. Так бывает, что день не задается с самого утра, особенно если этот день – четверг. Вдруг выясняется, что ваш дом хотят снести, чтобы проложить новую дорогу, а вашу планету хотят уничтожить во имя строительства новой гиперпространственной магистрали. Что тут остается делать? Только взять полотенце и отправится в долгое путешествие по временам и вселенным. Так и поступает один из главных героев книги Артур Дент.

Артур Дент – действительно только один из. В книге огромное количество сюжетных линий, которые переплетаются, пересекаются, идут параллельно или расходятся в разные стороны. Ибо таковы законы! Если не литературы, то пространства и времени – наверняка. Само собой не буду пересказывать все хитросплетения сюжета, переплюнуть Адамса все равно не сумею. Хочу заострить внимание лишь на том, что это все же одна книга, а не пять, так как у четырех первых открытый финал и только последняя ставит точку, в то же время возвращая нас к самому началу. Концовка не совсем оптимистичная, что несколько контрастирует с общим настроением романа, но тем не менее…

Тем не менее жить после такой книги очень хочется, потому что начинаешь верить – в какой-то точке пространства-времени мы все будем счастливы.

А заинтересует ли вас такая информация? Герои книги нашли ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего остального. Кстати, этот ответ по версии Адамса навсегда вправляет мозги в нужное место. Вот вам и еще аргумент в пользу «читать».

Мысль, которая приходит в голову после прочтения, четко сформулирована одним из персонажей мультсериала 6 ? (http://www.mult.ru/projects/65/mults/). Звучит она так: вот трип-то безумный!

Надо добавить, что по этой книге (по первой ее части) снят фильм и весьма недурственный (Адамс сам приложил руку к сценарию). Кроме того, в восьмидесятых была радиопостановка, шестисерийный телесериал, мюзикл и даже компьютерная игра. То есть «Автостопом по Галактике» можно рассматривать как мультимедийный проект в самом широком смысле этого слова.

Большинство книг, которые читаются мной, я не могу порекомендовать широкому кругу читателей. Адамс – редкое исключение. Его можно советовать всем, кто хоть что-то читает, в ком есть хоть малейшая искра разума, а также светлое, пусть и немного циничное, чувство юмора. «Автостопом по Галактике» читается легко, это такое досуговое мероприятие из цикла «культурно отдыхать умеем».

В качестве заключения добавлю: Дуглас Адамс умер в 2001 году от сердечного приступа. В возрасте сорока девяти лет.

Алекс Май. О книге Веллера «Ножик Сережи Довлатова»

История простая: человек, с которым я познакомился через Блонди, сказал в асю: «Почитай Веллера, «Мое дело», про то, как он стал писателем. Есть на Альбаране».
Я подумал, что это прикольно, типа Веллера всего разобрали на Земле, и теперь его книги только на Альдебаране остались. И то — в жутком дефиците. В очереди надо постоять.
Ну, слышал я про этот сайт, да, только занят был, попросил человека — дай прямую ссылку. А он, наверное, обиделся. Не дал. О! Я вспомнил, чем занят был… Мне одна прекрасная незнакомка прислала 12 Гб (!) музыки, редчайшей. Вот я и сортировал, копируя на винт, мантры из буддистских монастырей, индийские раги, и тувинское горловое пение. А тут Альдебаран… Не-а.
А потом подумал, какого черта мне так активно втюхивают Веллера? Тем более, что мнение свое высказал по его поводу. Не читая. (Не орите, уже почитал!) Мне хватило его выступлений по телевизору. Его обиженной манеры говорить, мне, блин, хватило. Но все равно — Веллер, Веллер… Я даже вспомнил Довлатова, помните, где все ходят и про Кафку канючат. Времена прошли. Кафку сменил Веллер. И фиг бы с ним.
Сегодня попросил водителя притормозить возле «книжки». У меня кто-то увел «Города красной ночи» Берроуза, решил купить еще раз. Я так часто делаю. Такие как я — мечта любого автора. Одну книгу я четыре раза могу купить. Не жалко. (Сравните меня с теми, кто экономит и портит глаза об монитор. Или пялится в КПК). Водитель нервный, зараза, спешил куда-то, попросил долго не зависать в магазине, типа я тебя знаю — час на книги, два часа на потрепаться с продавщицами.
Берроуза за три минуты нашел, бегу к кассе, и врезаюсь в бок очень даже ничегошной девке. У нее книги рассыпаются, у меня Берроуз, как СС-20 вылетает из рук, и все эта макулатура кучей на пол валится. Я извиняюсь, она приседает за своими книгами, я за своей. Блин, коленки классные, тут же погладить захотелось, но это уже лирика. Подаю ей одну из книг, она говорит: спасибо… Бля, смотрю — Веллер. «Ножик Сережи Довлатова». Как спрашиваю? А она — еще не читала. Ну, думаю, дай куплю, ради общего развития. Купил.
У… Забыл кое-что… Как о коленках нацеленных прямо в солнечное сплетение подумал, про которые уже написал, так и забыл о… О том, что когда я с музыкой разобрался, то залез на этот чертов Альдебаран. И скачал «Мое дело», и даже немного почитал, по диагонали. Подумал — куплю на бумаге, и хорошенько перечитаю. А купил, из-за коленок — «Ножик…»
Так вот, из того, что я прочитал с экрана, я понял, что человек устал, человек стар; человек помнит все обиды, что ему нанесли за годы творчества. Такое мы уже читали. У того же Довлатова. Только у Довлатова была ирония и чувство юмора. И Довлатов — обаятельный. И не злой. А вот Веллер… В общем из «Моего (то есть его, Веллерова) дела» я узнал об его детстве, о любимых книжках, и дры. О том, как его жестко гнобили, и как он отвечает: ну, с-суки!
Ок! Да, это я из чтения по диагонали вынес. Прикиньте, как я не по диагонали читаю.
А коленки я сегодня видел, часов в десять.
Потом в машине почитал, дома почитал… Бля, я точно мечта автора — уже пишу пусть и не рецензию, но все-таки, что-то этакое, похожее… А еще даже не вечер.
Начало книги, краткое описание: мы были светлыми, мы во все верили, а нас, с-суки коммунисты, взяли и наебали. Плюс про водку за два с чем-то и про трояк, и закуску на сдачу. Про стройотряды. Про все то, что даже я еще помню, а если и не помню, то всегда могу поинтересоваться у своих родителей. Веллер как раз на моего папу по возрасту тянет. Да и по мировоззрению тоже тянет. Папа тоже поныть любит. Он тоже, наверное, верил. А ведь сто раз мог остаться в Канаде, или Лас-Пальмасе. Не остался, хотя многие оставались. Они, может, не верили. Думаю, они сейчас не ноют.
Ок, про нытье, и про то, какие все суки — прочитал. Далее — про его гуру. Ну, был у него литературный учитель, который (!) учил, что слово «который» в литературе недопустимо, как и «что», и «чтобы»…. Ну не знаю… Обороты тоже заебывают. Тут просто мера нужна. Но стало поинтереснее. Прочитал. А потом — рассказы какие-то… Просто рассказы. Есть такая фигня — читать рассказы Довлатова не о Довлатове — не катит. Ну, не очень они. Как ранние, так и поздние. Словно героя убрали. А герой-то — Довлатов. Так и тут — перестал Веллер быть героем, так сразу неинтересно стало. Но это был такой хитрый ход. Там про Алтай, где Веллер работал погонщиком скота, и вот рассказы — вроде введения, а потом — прямая речь автора, в его же стиле. Почти о том же, что и раньше…
Я снова перешел на диагональ. Таким образом, я пролистал совсем непонятные мне, неизвестно кем написанные интервью с автором на разные темы. Неинтересные — потому что интервьюера не видно. Или это он сам себя спрашивал? Потом, ваще офигел, когда пошли типа рецензии на «Как закалялась сталь», на мини-зарисовки о Бунине и Гайдаре, «Молодой Гвардии». Блин, кто это составлял? Такая каша… Никакой, даже самой хреновой концепции…
И вот так я долистался до мини-романчика «Ножик Сережи Довлатова». Ну, думаю, сейчас станет хорошо, ведь будет сразу два героя, одного из которого я шибко уважаю.
Да?
Хрена лысого!
А потому — на диагональ его! (Это типа как на рею, только более жестоко). Довлатов, как выяснилось, толком и не знал, кто такой Веллер. Но Веллер нашел повод написать этот романчик. Из Америки пришел подарок — духи дамам и ножик, который взял себе Веллер. От Довлатова. И снова в тексте мелькали фамилии, которые запомнились по «Моему делу», и снова — с-суки… И, что самое неприятное, вроде бы и ироничное… Хотя нет. Не очень ироничное… Намеками и прямым текстом — ах, Довлатов, перешел мне дорогу, иду по твоим стопам, все сравниваю меня с тобой, причем не в лучшую стороны. Всю жизнь мне, Довлатов, испортил.
Уф!!!
Господа, не предлагайте мне больше Веллера. Он хороший человек, на стукачество не способен, на выстрел в спину тоже… Порядочный. Но… Не буду я его больше читать. Поскольку уже знаю все, о чем написано в других книгах. А если не об этом, то станет совсем неинтересно. Если про выдуманных героев будет.
Жаль, что Довлатов умер. Думаю, он бы не писал посреди книги в скобочках:
(Сойдет ли мне написанное с рук? Напечатают ли цитату из Высоцкого? Не припомнят ли через несколько лет, если все вернется?)
Хе-хе! Не боись, Михаил, все будет пучком. Коль до сих пор боишься, зачем пишешь? Копирайтик-то 2004 года. А если все вернется, то, бля, вместе на Колыму пойдем, стопудово. Ну, на крайняк, если в Норвегии-Америки слинять не успеем, чтобы отрастить там нехилые бороды, и снова в Россию вернуться такими мудрыми, все знающими. Я ради прикола буду говорить, даже с акцентом:
— Дайте нам паровоз! Мы проедем по России и будем думать, как ее обустроить. Мы, под «Маргариту» много думали во Флориде, под пальмами, как нам, еб вашу мать, обустроить Россию.
Хотя нет. Веллер уже стар вроде… Да не важно!
Так вот, Довлатов не боялся. А если и боялся, то не показывал этого. А если и показывал, то только очень близким людям. Блин, Веллер, вот прекрасные коленки прочитают про твой страх, и что подумают? Ничего хорошего!
Думаю, если бы Довлатов не умер, и его пригласили на телевидение, то он не готовился бы к выступлению на политические темы, а зарулил бы туда с опозданием, пьяным, перещупал всех девок-ассистенток и заблевал бы трибуну у Соловьева. Ну, может быть и не стал бы он так делать, но я уверен — он мог бы так сделать.
А вы, господин, показываете всем видом — вам это важно. Вы слишком много придаете значение тем, на кого не стоит обращать внимания. Ваша гражданская позиция неплоха, но реально простирается не дальше разговоров. Пока один Лимонов отсидел за то, что хотел что-то изменить.
С-суки!!!
А вы не знали?
Но знаете, я ожидал, что где-нибудь промелькнет в ваших строках: я благодарен вам, с-суки! За то, что благодаря вам, и вашим сучьим делам стал тем, кем я стал. Самым коммерческим из всех некоммерческих авторов. За то, что я выстоял, и окреп. За все это, вам, суки, спасибо!
А вы по-прежнему злитесь на них. За то, что были обделены в молодости многим. Не вы, кстати, один были таким обделенным. А вся страна, кроме сук.
И, о чем бы вы сейчас писали? А? Не окажись на вашем пути столько сук.
Май Алекс. Опубликовано на литературном портале Книгозавр www.knigozavr.ru

Алексей Уморин. УЧИТЕСЬ ПЛАКАТЬ, НОВЫЕ ЕВРЕИ!

Почитавши книжку Дины Рубиной «Во вратах твоих»
Всем, кто хочет ехать от нас в Израиль, надо давать прочитать Дину Рубину. А кто в Америку — Лимонова. А кто в Германию — Набокова. А кто в Японию — Овчинникова. (К слову: а кто на Кубу — Фиделя Кастро, если верен анекдот про шпиона Федьку Кастрюлина…)
В Китай же, Австралию с Аргентиной езжайте невозбранно, ибо, кроме поименованных, нету мест, куда, приехав, русский эмигрант начинает зарабатывать писанием книги.

Скажем, зачем сейчас русскому горевать о родине во… скажем, — Франции?
— Та же Россия, были мы тут два столетия назад, да и сейчас не очень-то ушли. В Англию, правда, толпой не приходили, но зато теперь прибываем неуклонно, что градусник у больного птичьим гриппом…
Или взять Испанию — тут строители нужны. Сиделки, а не писатели…
И вообще: человек живёт как проще, а проще тут упасть на автобус, и, через день-полтора, — вот она, обожаемая, сморкающаяся, слякотная, своя…

Не, это только новые русские израилитяне, вечно делающие всё раз и навсегда (именно потому, что русские они), вот они, да улетающие за океан, ну, еще прибавьте, русских немцев — отрезанные ломти. Отрезанные навсегда.

Но, чтобы написать о разлуке, надо…
Чтобы написать о приживании на новом месте…
Чтобы передать ощущение старой жизни на новом месте надо…
— Что?

…Талант у Рубиной есть. Но, если был отрыв, надо, чтобы автор к глазам приблизил и дал посмотреть само место, где ткань раздёрнута пополам — все эти шевелящиеся еще волокна, ниточки в ряд, надо, чтобы ворсинки еще струились в луче чужого душного заката после решительного жеста руками врозь, как птица разводит маховые плоскости свои. Перед — взлететь.
…Не взлетело.
То, что приросло на новом месте — понятно. То, что это потребовало некоторых усилий, прямо скажем, небольших — тоже понятно. Но напонятен мотив, то есть мотивация: для чего создан был этот текст?

Я опускаю самый прямой вариант — что это просто такая замаскированная агитка: «Приезжайте к нам на Бам, я вам там на рельсах …ам». Типа: нет проще, как свалить за рубеж и чтобы сразу квартиру на верхнем этаже, с роскошным видом на древний град. (Хотя сейчас и время такое, что всё может быть, ну не хочется верить, ну не должны читателей «аж вот так».)

Остаётся гадать. Кто знает, что помешало ей, Рубиной, своё, дернутое по шву, показать. Окрестности Иерусалима, дважды похожие на шкуру животного, нам продемонстрировали (образ использован повторно, очевидно, по забывчивости). Как воют сирены при начале войны Америки с Ираком нам описали, как тётки с дядьками еврейскими вволю дерутся и побеждают — тоже дважды.
Про гордого нищего — (ставьте галочку) — есть.
Безобидный сумасшедший и хэппи энд имеются.
Что ж, книжка, считай, состоялась.
…А вот полёту. А на фига вам полёт? Нам…

И всё же, если это не агитка, такая замаскированная, то, я
думаю, дело в том, что нету откровенности. А откровенности автора мешает либо страх — они же, новой родине, должны — не должны, а стараются демонстрировать лояльность.
Или же текст «Во вратах Твоих»- и есть вариант, который дал ей Он, сказав в душе её «О!», когда наконец героиня искренне, впервые очевидно, попросила о главном. А главное было у героини Рубиной — заработать. Так и сказала.
И Он — дал.
Эту книжку — ей.
10 тысяч экз. издательства ЭКСМО.
Но мы-то тут причём?
…Разве — неисповедимы пути Твои?
…Хоссподи!
А.УМОРИН,
ДЛЯ ЛИТПОРТАЛА «КНИГОЗАВР»

Юлия К. Лилита

маленькая литературоведческая фантазия

В десятый раз включая телевизор и натыкаясь на знакомую компанию Гумберт, Лолита…, Блонди не выдержала и публикует рецензию на роман Набокова автора Юлии К.

«Какое сделал я дурное дело, и я ли развратитель и злодей, я, заставляющий мечтать мир целый о бедной девочке моей». Так вопрошал Сирин, разочарованный и взбешенный тем, что Нобелевка досталась не ему, а Пастернаку, получившему премию за тяжеловесного и неудобочитаемого, зато весьма морально выдержанного «Доктора Живаго». Ах, бедный Набоков, птица бледная, с глазами окаянными. Что же, спой мне, птица, может, я попляшу. Прошу прощения, это уже полная эклектика.
Ло, Лола, Лолита. Свет моей жизни, огонь моих чресел. Каково сказано, а? Да, красота — страшная сила. Это сила Лилит, вечно голодного демона пустыни, Лилит, первой жены Адама, не из ребра сотворенной, это соблазн черной луны, светящей сумасшедшим, поэтам и просто бродягам мира сего. Это усмешка богов.
Играет романтичная увертюра, озвучивая встречу двух подростков, души которых созданы друг для друга. Но вот сбой программы или судьба. Девочка по имени Аннабель умирает.
Встретить свою половинку слишком рано и тут же потерять — это, знаете ли, трудно. И Гумберт страдает. Пытаясь найти замену во внешнем подобии, он создает фантом, призрак, кадавра — нимфетку. Неразвитость его первой, но тем не менее истинной любви становится фетишем, подменяющим собой истину. Занавес поднят, начинается драма.
Внешне Гумберт ведет жизнь обычного сравнительно нормального человека, но душа его озабочена только одним — жгучим запретным желанием, неодолимой тягой к девочкам того возраста, в котором они ну никак еще не должны иметь каких-либо связей с взрослыми мужчинами, за исключением взаимоотношений чисто воспитательного порядка. И вот он наконец находит свою мечту.
Нет, не сам находит. Стечение обстоятельств тактично и заботливо подводит его именно к тому месту, где живет Лола со своей матерью, томной вдовой Шарлоттой.
«Это та девочка, что тогда, на взморье». Да нет, это не та же девочка, это та же душа. Полюби ее тихой отцовской любовью, и успокойся. Учи французскому, географии и иногда с туманной тоской поглядывай на волосы и коленки. Лопай, что дают, а то и того не останется. Так нет же, этот поганец хочет всего и сразу. Боги улыбаются, предвкушая вкусное.
Статисты же и сами главные актеры дергаются на веревочках согласно давно расчерченному сценарию. Опереточная мать влюбляется по всем правилам дешевых женских романов, сам Гумберт заводит дневник, который прячет в потайной шкапчик. Признание Шарлотты, женитьба… В одной точке времени и пространства сходятся забытый в шкапчике ключ и водитель, засмотревшийся на птичку. Лишний персонаж, узнавшая все Шарлотта в расстройстве чувств перебегает через дорогу и любовно убирается из мизансцены. Фарсовая жена погибает, Гумберт становится законным владельцем своей нимфетки. Все пути расчищены, все готово, остается Выбор. Ах, Выбор…
Но Гумберт еще не знает, что это именно Выбор. Он все еще наивно предполагает, что это лишь счастливый случай. Впрочем, вдаваться в предположения у него уже нет сил. Годы воздержания берут свое, а убогий семейный секс добил беднягу окончательно. В Лолите он видит… Но здесь можно поставить лишь многоточие, или же слишком много слов. Мы же не об эротике, мы о мистике. Ха.
Лолита же ничего не предполагает. Она пока — просто забавный подросток, действующий согласно возрасту и воспитанию, вернее отсутствию такового. Душа Аннабель слишком глубоко и противостоять этому безобразию не может.
Безобразие усугубляется гумбертовским… ну, как бы это назвать? Сладострастием, что ли? Остановись, дурашка, подожди годика три. Но он не может ждать. Он видит только нимфетку, только внешнюю сладкую обертку, и жует яркий фантик, выбросив саму конфетку прочь.
«Небеса рая пылают, как адское пламя». Ангел-хранитель летит над синим Седаном, осеняя своими крылами туповатенькую плохо вымытую малолетку с облупленными ногтями и неврастеничного отчима, вконец одуревшего от французской литературы и сбывшихся фантазий. Они носятся по всей Америке, предаваясь греху в придорожных кемпингах. Несчастная девочка по безвыходности, а условный папаша — по принуждению внутреннему. Боги бесстрастно взирают на это с небес, дав на время индульгенцию забавным персонажам.
Только рай, даже слишком похожий на ад, не вечен, и время, отпущенное Гумберту, истекло. Лилит с издевательским смешком растворяется в воздухе, а вместе с ней исчезает и девочка-подросток. Бедный параноик едва не сходит с ума окончательно, пытаясь поймать призрак.
Наконец появляется настоящая, а не выдуманная Лолита, из плоти и крови. Восемнадцатилетняя, подурневшая, близорукая и брюхатая. И вот оно, сладкое раскаяние, вот она, запоздалая любовь к женщине, а не к нимфетке. Страдалец Гумберт лелеет уже в своем сердце настоящее чувство, а не бесплодный порок, но только это чувство оказывается ничуть не плодотворней. Чистосердечное раскаяние, делающее смешным и убогим все прошедшее, приятно смеющимся богам. Наступает финал — герой с чистым сердцем садится в тюрьму за убийство своего преемника, имевшего таких девочек пачками, и спокойно погибает там от разрыва сердца, не зная, что его любовь умрет через несколько месяцев при родах. Один круг ада пройден.
Но это бедная правда придуманного героя, а истина в том, что Лилит смеялась над самим автором. Надменный Сирин, этот певец чистого искусства, этот презрительный эстет стал творцом самого пошлого и тошнотворного секс-символа двадцатого столетия, а имя бедной нежной маленькой Лолиты используется в газетках для рекламы притонов с малолетними шлюшками и служит указателем на порносайты с бездарно сфотографированными в коленно-локтевой позиции голыми девочками, еще не обладающими полностью развитыми вторичными половыми признаками. Интересно, какие гурии теперь являются брезгливому и тонкому Набокову в его сомнительном раю? Наверно, пятнадцатилетние толстозадые дурно накрашенные поблядушки, подрабатывающие минетом на вокзалах и холодные, как подгнившая клубника со льдом, но обслуживающие не так уж плохо и берущие недорого…
Аминь.

Курий Сергей. Мой Босоногий Ранг… Часть 2

часть 2
«Вот она — свобода:»

«Я — Никто. А ты — ты кто?
Может быть — тоже — Никто?
Тогда нас двое. Молчок!
Чего доброго — выдворят нас за порог.

Как уныло — быть кем-нибудь —
И — весь июнь напролет —
Лягушкой имя свое выкликать —
К восторгу местных болот».

Эмили Дикинсон не следовала советам Хаггинсона. Всем, кроме одного: Поэтесса так и не проявила желания быть напечатанной. Тем не менее, семь ее стихотворений вышли еще при жизни, но вышли: а) анонимно, б) без гонорара и в) против ее желания. В письме к Хиггинсону Эмили писала: «Я улыбаюсь, когда вы советуете мне повременить с публикацией, — эта мысль мне так чужда — как небосвод Плавнику рыбы — Если слава — мое достояние, я не смогу избежать ее — если же нет, самый долгий день обгонит меня — пока я буду ее преследовать — и моя Собака откажет мне в своем доверии — вот почему — мой Босоногий Ранг лучше». Мало того, отношение к публикации стихов у Дикинсон носило более чем принципиальный характер. Недаром она называла книгоиздание «аукционом человеческого ума», творчество для нее было высшим таинством, а разве за таинство можно брать деньги, а уж тем более зарабатывать им на жизнь, как шитьем сапог?

«Публикация постыдна.
Разум — с молотка!
Скажут — бедность приневолит
Голода аркан.

Что ж — допустим. Но уйти
С чердака честней —
Белым — к белому творцу —
Чем продать свой снег.

Мысль принадлежит по праву
Лишь тому — кто мог
Дать ее небесной сути
Телесный аналог.

Милостью: торгуй господней
Ссуда — под процент —
Но не смей унизить
Гений Ярлыком цены».

Эта максималистская позиция, тем не менее, не свидетельствовала ни о провинциальной скромности, ни о творческом перфекционизме поэтессы. Во всех стихах явно проглядывает и серьезное отношение к своему дару, и ясное осознание величия своего предназначения. Именно это ясное осознание, как ни парадоксально, и позволяло Дикинсон творить, не заботясь о дальнейшей судьбе своих произведений. Если стихам суждена слава — они обретут ее, несмотря ни на что, считала поэтесса, а если нет, то никакие многотомные издания здесь не помогут.

Это было далеко не последнее «чудачество» сумасбродной поэтессы из Амхерста. Мало того, что среда и окружение Дикинсон не баловали ее разнообразием, она пошла еще дальше в своем отходе от «мира» — обрекла себя на настоящее добровольное заточение в отцовском доме. Это удивляет еще больше, если учесть, что характер поэтессы был отнюдь не замкнутый. Напротив, многие, общаясь с ней, удивлялись, откуда у этой девушки, почти не покидавшей пределы своего маленького мирка, столько живости ума, иногда чрезмерной. «Я никогда не общался с кем-либо, кто бы так сильно поглощал мою нервную энергию. Не прикасаясь, она буквально выкачивала ее из меня, — писал Хиггинсон своей жене об Эмили. — Я был безусловно поражен столь чрезмерным напряжением и ненормальной жизнью. Возможно, со временем мне удалось бы преодолеть эту чрезмерность в общении, которая была навязана ее волей, а не моим желанием. Я был бы, конечно, рад низвести ее до уровня простой искренности и дружбы, но это было отнюдь не просто. Она была слишком загадочным для меня существом, чтобы разгадать ее за час разговора».

Именно это чрезмерное напряжение и интенсивность переживаний просто переполняют стихи Дикинсон, поднимают их до высоты настоящей поэзии, поднимают над теми нетворческими условиями, в которых выросла наша героиня. Недаром она постоянно сравнивает вдохновение с ударом молнии:

«Нарастать до отказа как Гром
И по-царски рухнуть с высот —
Чтоб дрожала Земная тварь —
Вот Поэзия в полную мощь

И Любовь —
С обеими накоротке —
Но одну мы знаем в лицо.
Испытай любую — сгоришь!
Узревший Бога — умрет».

«Мы не знаем — как высоки —
Пока не встаем во весь рост —
Тогда — если мы верны чертежу —
Головой достаем до звезд.

Обиходным бы стал Героизм —
О котором Саги поем —
Но мы сами ужимаем размер
Из страха стать Королем».

Женщина с такой мощной чувственностью не могла не испытать сильной любви. Любовной лирики у Дикинсон, как для женщины, мало, но практически вся она превосходна. Именно ей принадлежат знаменитые строки, ставшие афоризмом: «То — что Любовь — это всё — / Вот всё — что мы знаем о ней — / И довольно!:». Исследователи творчества поэтессы предполагают несколько адресатов любовных стихов, хотя точно их установить не представляется возможным.

«Не веришь мне, мой странный друг!
Поверь! Ведь даже Бог
Крупицей от такой любви
Доволен быть бы мог.
Лишь всю себя и навсегда —
Что женщина еще
Способна дать, скажи, чтоб я
Могла принять в расчет!

То не душа моя — она
Была твоей всегда;
Я уступила весь свой прах, —
Каких еще наград
Не получил ты от меня,
Какой еще судьбой
Гордиться деве, кроме как
На неких дальних небесах,
Смиренно жить с тобой!

Проверь ее, сожни ее,
Просей от лба до пят,
И все сомнения твои
В ее огне сгорят.
Развей всю нежность, все тепло,
Всю легкость ее нег,
И ты получишь ледяной
И вечно чистый снег».

Наиболее вероятным «претендентом» считают пастора Чарлза Уордсворта, с которым Дикинсон познакомилась в 1855 году в Филадельфии по пути в Вашингтон к своему отцу-конгрессмену. Впоследствии они долго переписывались, она называла его «самым дорогим земным другом». Говорят, что именно отъезд Уордсворта в Калифорнию в 1862 году привел Дикинсон к внутреннему кризису и где-то с этого момента началось знаменитое «белое затворничество» поэтессы.

«Говорят «Время лечит» —
Нет, ему неподвластно страдание
Настоящая боль каменеет
Так же, как Кости, с годами.

Время — только проверка несчастия
Если справилось с Горем —
Значит, мы волновались напрасно —
Значит, не было боли».

Эмили и раньше редко выезжала из своего родного города — в основном ездила в Кембридж лечить стремительно ухудшающееся зрение. А с 1870 года вообще отказалась покидать пределы своего особняка. Она стала своеобразной местной достопримечательностью, горожане даже прозвали ее «Амхерстской монахиней». Дикинсон стала одеваться только в белые платья, все свободное время она посвящала стихам, переписке и уходу за садом. Круг ее общения сузился до считанных друзей и знакомых, но и с ними она разговаривала только через приоткрытую дверь.

«…Так будем встречаться — врозь —
Ты там — я здесь.
Чуть притворена дверь:
Море — молитва — молчанье —
И эта белая снедь —
Отчаянье».

Это легко бы было объяснить умопомешательством, но ни в письмах, ни в стихах, ни в беседах Эмили не напоминает впавшую в маразм старую деву. Замуж она так и не вышла, хотя в конце 1870-х годов, судя по всему, пережила еще одно сильное чувство — к судье Отису Лорду, приятелю ее отца, впоследствии тоже видному политическому деятелю. Но обету «ухода от мира» Дикинсон не изменила больше никогда.

«Душа изберет сама свое Общество —
И замкнет Затвор.
В ее божественное Содружество —
Не войти с этих пор.

Напрасно — будут ждать колесницы —
У тесных ворот.
Напрасно — на голых досках — колени
Преклонит король.

Порою она всей пространной нации —
Одного предпочтет —
И закроет — все клапаны внимания —
Словно гранит».

Чем же было заполнено существование «Амхерстской монахини»? Зачем такой «живой» и общительной женщине нужно было скрываться от людей? «Жизнь сама по себе так удивительна, что оставляет мало места для других занятий», писала Дикинсон, и в этой фразе, как мне кажется, и скрывается загадка ее добровольного заточения. Лишив себя части человеческих радостей, Эмили пыталась сосредоточиться на внутреннем мире, обострив до предела свое мироощущение. Поэтесса напряженно вглядывалась, а точнее — вслушивалась в жизнь. В нескольких стихах она открыто повторяла одну и ту же мысль — только «голодный» способен максимально ощутить вкус, только лишившись можно по-настоящему понять цену потерянного.

«Я голодала — столько лет —
Но Полдень приказал —
Я робко подошла к столу —
Дрожа взяла бокал.

Обжег мне губы странный сок!
Не раз на пир такой —
В чужое заглянув окно —
Я зарилась тайком.

И что же? Здесь все дико мне —
Привыкла горстку крошек
Я вместе с птицами делить
В столовой летних рощ.

Я потерялась — я больна —
С избытком не в ладу.
Не приживется дикий терн
В прекраснейшем саду!

Как ненасытен за окном
Отверженного взгляд!
Войдешь — и Голод вдруг пропал —
Ты ничему не рад».

«Я все потеряла дважды.
С землей — короткий расчет.
Дважды я подаянья просила
У господних ворот.

Дважды ангелы с неба
Возместили потерю мою.
Взломщик! Банкир! Отец мой!
Снова я нищей стою».

Особое место в творчестве Дикинсон занимает природа. Здесь она опять-таки перекликается с философией бостонских «трансценденталистов». Эмерсон, в частности, считал, что Вселенская Душа, несмотря на свою трансцендентность, постоянно «перетекает» в природный мир, наполняя его красотой и содержанием.

«Я принял смерть — чтоб жила Красота —
Но едва я был погребен —
Как в соседнем покое лег Воин другой —
Во имя Истины умер он.

«За что,- спросил он,-ты отдал жизнь?»
«За торжество Красоты».
«Но Красота и Правда — одно.
Мы братья — я и ты».

И мы — как родные — встретили ночь —
Шептались — не зная сна —
Покуда мох не дополз до губ
И наши не стер имена».

Именно в умении взглянуть на мир обновленным взглядом, взглядом, способным узреть в материальном мире проблески «духа», и заключается основная задача человека, особенно человека творческого. Именно поэтическое художественное восприятие, когда с природы сдувается пыль обыденности и она (по выражению Дикинсон) кажется наполненной «привидениями», помогает воспринимать мир одухотворенным, осмысленным и прекрасным («Вскройте Жаворонка! Там Музыка скрыта: / Отомкните поток! Он насквозь неподделен:»). Особым талантом поэта является способность увидеть «возвышенное в простом», увидеть «дух» в таких обыденных вещах, как трава, речка, вечерний закат.

«Чтоб свято чтить обычные дни —
Надо лишь помнить:
От вас — от меня —
Могут взять они — малость —
Дар бытия.

Чтоб жизнь наделить величьем —
Надо лишь помнить —
Что желудь здесь —
Зародыш лесов
В верховьях небес».

Однако назвать Дикинсон «идиллической» поэтессой никак нельзя. Ее «уход» был единственным возможным в данных условиях бунтом против окружающей действительности. А что еще могла сделать провинциальная пуританская девушка XIX века с таким ярким талантом? Стать скучной и ограниченной «матерью и женой»? Шокировать окружающих своевольным поведением? И то, и другое ей было чуждо. Ее бунт был не только бунтом против мещанского окружения, но и против самой себя. Когда Дикинсон писала, что она «нерелигиозна», это нельзя понимать прямо. Имелось в виду, что ее не удовлетворял тот конформизм и респектабельность, которые приобрела, в прошлом «боевая», пуританская религия (одна из разновидностей кальвинизма). Тем не менее, ее стихи наполнены драматическими раздумьями о смерти, о Божьей милости, о несовершенстве этого мира, об одиночестве человеческой души — темами весьма характерными для пуританина, судьба которого предопределена заранее, а взаимоотношения с Богом сугубо индивидуальны.

«Сознание, что сознает
И Тьму и Свет равно,
Когда-нибудь узнает Смерть,
Но лишь оно одно

Должно преодолеть разрыв
Меж космосом идей
И тем экспериментом — что
Возложен на людей.

Как соответствовать себе
Оно во всем должно!
И кто Творец его — узнать
Вовеки не дано.

Блуждать внутри себя самой
Душа обречена
С Поводырем — Бродячим Псом,
И этот Пес — она».

Но и здесь Дикинсон берет на себя смелость размышлять и сомневаться:

«Да разве Небо — это Врач?
Твердят — что исцелит —
Но снадобье посмертное —
Сомнительный рецепт.

Да разве Небо — Казначей
Твердят — что мы в долгу —
Но быть партнером в сделке —
Простите — не могу».

Кому могла бы читать такие стихи Эмили Дикинсон? Где бы могла их публиковать, не рискуя навлечь гнев своих земляков?

Марта, кузина Дикинсон, вспоминала такой эпизод. Однажды, когда она с Эмили зашла в ее спальню на втором этаже, поэтесса сделала символический жест рукой, словно запирая за собой дверь ключом и произнесла: «Мэтти: вот она, свобода». Парадоксально, но Дикинсон могла быть свободной только заперев себя от мира, укрывшись в мире своего воображения, которое — «лучший дом», не будучи никому обязанной, надежно защитив свой дар от пересудов людей.<1>

«Я не видела Вересковых полян —
Я на море не была —
Но знаю — как Вереск цветет —
Как волна прибоя бела.

Я не гостила на небе —
С Богом я не вела бесед —
Но знаю — есть такая Страна —
Словно выдан в кассе билет».

Билет в эту Страну Дикинсон получила 15 мая 1886 года. В предсмертной записке она написала коротко: «Маленькие кузины. Отозвана назад».

«Наш Мир — не завершенье —
Там — дальше — новый Круг
Невидимый — как Музыка —
Вещественный — как звук.

Он манит и морочит —
И должен — под конец —
Сквозь кольцо Загадки
Пройти любой мудрец:»

После смерти Эмили ее младшая сестра Лавиния нашла в комнате сшитые вручную тетрадки со стихами, о которых не знал никто. В общей сложности Эмили Дикинсон написала за всю свою жизнь около 2000 стихотворений! Лавиния убедила Хиггинсона издать часть из них, и с этого момента слава «Амхерстской монахини» стала расти, как снежный ком. Правда сама поэтесса, извините, великий американский поэт — Эмили Дикинсон — уже не узнала о столь высокой оценке своего творчества. Впрочем, ей это было не нужно — она ЗНАЛА это всегда.

«Коль к смерти я не смогла прийти,
Та любезно явилась в карете,
И вот мы с нею уже в пути,
И с нами — бессмертье:»

И еще.

«Если меня не застанет
Мой красногрудый гость —
Насыпьте на подоконник
Поминальных крошек горсть.

Если я не скажу спасибо —
Из глубокой темноты —
Знайте — что силюсь вымолвить
Губами гранитной плиты».

ПРИМЕЧАНИЕ:

1 — То, от чего так старательно укрывалась Дикинсон, настигло ее посмертно. Образ внезапно прославившейся поэтессы начали «мусолить» в своих целях все, кому не лень, начиная от феминисток и лесбиянок и заканчивая разнообразными психологами-концептуалистами. Американский критик Альфред Казин как-то рассказывал о семинаре, посвященном Эмили Дикинсон и организованном Ассоциацией современного языка в 1989 г. Семинар назывался «Муза мастурбации» и на нем шла речь о том, «что скрытая стратегия поэзии Эмили Дикинсон заключается в использовании ею зашифрованных образов клиторной мастурбации, которые трансцендировали ограничения сексуальной роли, наложенные патриархальностью девятнадцатого столетия». Основная идея состояла в том, что «Дикинсон нагружала свои произведения упоминаниями о горохе, хлебных крошках и цветочных бутонах, с тем, чтобы передать секретные послания, связанные с запрещенными онанистическими восторгами, другим просвещенным женщинам». Ну, что тут скажешь?

P.S.: Стихи Э. Дикинсон даны в переводах В. Марковой, Л. Ситника, Д. Даниловой, А. Гаврилова, Я. Пробштейна.

Источник — авторский раздел Сергея Курия на портале вольной журналистики
Хайвей

Оригинал статьи — журнал «Время Z»

Курий Сергей. Мой Босоногий Ранг…

Эмили Дикинсон — гениальная дилетантка

часть 1
«— «И смерть меня не остановит» — чудесное стихотворение.

— Мои собственные стихи такие скверные, — волнуясь, произнесла она. — Вот я и переписываю ее сочинения, чтобы научиться.

— Переписываете кого? — ляпнул я…».

(Р. Брэдбери «Лучшее из времен»)

Думаю, ни для кого не секрет, что «коэффициент полезного действия» женской поэзии чрезвычайно низок. Я специально употребил столь грубый технический термин. Ведь общее количество поэтесс (по крайней мере, за последние два века) не намного уступало количеству поэтов-мужчин. Мало того, само слово «поэтесса» давно приобрело в литературной критике несколько пренебрежительный оттенок — недаром лучших представительниц «Парнаса» все-таки предпочитают именовать в мужском роде — поэтами.

Такая «половая» диспропорция великих имен в поэзии тем более удивительна, если учесть, что именно женщине с ее эмоциональным интуитивным мировосприятием, казалось бы, лучше всего подходит эта импульсивная «воздушная» форма творчества. Однако факт остается фактом: гениальных поэтесс можно пересчитать по пальцам (даже в той же прозе талантливых женщин значительно больше). Одинокими звездами сияют на небосклоне русской поэзии имена Ахматовой и Цветаевой. Редкими цветами выделяются на украинской ниве Леся Украинка и Лина Костенко. На «Западе», судя по всему, с поэтессами также худо. Даже если учесть мою слабую информированность, это соотношение легко проследить хотя бы по наличию поэтесс в информационном поле.

Двигаясь по исторической шкале мы тотчас отмечаем древнегреческую Сапфо, после чего женская поэзия надолго исчезает в свете блистательных поэтов-мужчин… Исчезает до 1890 года, когда в свет вышла небольшая подборка стихов Эмили Дикинсон. Удивительных стихов, как по непосредственности, так и по новаторству. Ошеломительных стихов, когда не надо делать скидку на пол их создателя. Блистательных стихов, написанных за полвека до Цветаевой, и аналогичных ей по накалу чувств и вдохновенности.

Она доросла до того, чтобы, бросив

Игрушки, что стали ей не нужны,

Принять почетную должность

Женщины и жены.

И если о чем-то она скучает —

О прежних днях, о тоске,

О первых надеждах или о злате,

Истончившемся на руке,

Она об этом молчит — как море,

Что прячет чудовищ и жемчуга,

И только сама она знает —

Как она глубока.

(здесь и далее — стихи Э. Дикинсон)

Знакомство с биографией Эмили Дикинсон только усиливает удивление. Далеко не самая поэтическая страна (США), далеко не самая творческая среда (пуританская семья провинциального городка), далеко не самое глубокое образование нашей героини (местный колледж), ее, мягко говоря, замкнутый образ жизни (последние 15-20 лет она практически не покидала стен своего дома!) не помешали появиться на свет одному из самых ярких явлений мировой поэзии. Без скидок. Без снисхождения. Без предвзятости.

«А вот они условия, а вот она среда…»

Здесь лето замерло мое.

Потом — какой простор

Для новых сцен — других сердец.

А мне был приговор

Зачитан — заточить в зиме —

С зимою навсегда —

Невесту тропиков сковать

Цепями с глыбой льда.

В эту страну ехали с двумя прозаическими целями: разбогатеть и скрыться от религиозных преследований. Страна, измерявшая людей либо деньгами, либо сектантским благонравием (а иногда и тем, и другим вместе), страна, лишенная глубоких культурных пластов — не самое лучшее место для поэтов и поэзии. Лапидарные религиозные вирши да фольклор переселенцев (долгое время как бы отсутствовавший в культурной среде) — вот и все американское творчество первых лет независимости.

Отдельные исключения лишь подтверждали правило. Эдгара Алана По — кумира всех европейских романтиков, начиная с Бодлера и заканчивая русскими символистами, — в США признали лишь в ХХ веке! Уолт Уитмен долгое время будет считаться возмутительным «неприличным» маргиналом. И даже единственный снискавший на родине славу поэт Генри Уордсворт Лонгфелло явно не «дотягивает» по «гамбургскому счету» до своей славы (европейскую культуру он поразил лишь «Песней о Гайавате» — блестящей поэтической переработкой индейского фольклора). Не удивительно, что даже при наличии этих имен Америка и в конце XIX века считалась глухой культурной провинцией. В 1910 г. США потеряют еще одного замечательного поэта — Томаса Стернса Элиота, который эмигрирует в Великобританию именно по «идейным» творческим соображениям.

Что тогда говорить о маленьком городке Амхерст штата Массачусетс, в котором 10 декабря 1830 года появилась на свет девочка Эмили? Амхерст был вотчиной пуритан, единственной религиозной общиной которого была Конгрецианистская церковь. Семья Дикинсон была типичной пуританской семьей — традиционно благонравной и достаточно зажиточной,<1> что обеспечило будущей поэтессе возможность беспрепятственно заниматься своими поэтическими «чудачествами». Ее отношения с матерью никогда не были особо близки, отца же она любила, хотя он и пытался оградить дочь от дурного влияния «неприличных», по его мнению, книг. Впрочем, этот недостаток искупал Остин — старший брат Эмили, тайком доставлявший сестре разную литературу.

«Вы спрашиваете — кто мои друзья — Холмы — сэр — и Солнечный закат — и мой пес — с меня ростом — которого мой отец купил мне — Они лучше — чем Существа человеческие — потому что знают — но не говорят — а плеск Озера в Полдень прекрасней звуков моего фортепиано. У меня Брат и Сестра — наша Мать равнодушна к Мысли — Отец слишком погружен в судебные отчеты — чтобы замечать — чем мы живем — Он покупает мне много книг — но просит не читать их побаивается — что они смутят мой Разум. Все в моей семье религиозны — кроме меня — и каждое утро молятся Затмению — именуя его своим «Отцом». (Э. Дикинсон, из письма Т. Хиггинсону)

Но настоящей подругой и «душеприказчицей» поэтессы стала младшая сестра Лавиния. Именно она в последние годы жизни Эмили оберегала ее покой и сделала все возможное, чтобы поэтическое наследие старшей сестры не кануло в Лету.

Однако возможно, все это наследие так и осталось бы грудой тетрадок и листочков, свернутых в трубочку, и никто бы так и не узнал, что за таинство творилось за стенами дома на Мэйн-стрит, если бы не одно письмо…

«Это — письмо мое Миру — / Ему — от кого ни письма…»

Кроме поэзии Дикинсон любила заниматься садоводством. Она вырастила в оранжерее усадьбы гранатовые деревья и лилии-каллы. На этом и других фото — доктор Линда Роуллет, изображающая Эмили Дикинсон.

Ночной восторг не так уж плох,

Босая — так пиши.

Опять застал меня врасплох

Восход моей души.

Как повторить его суметь:

Не подогнать — скорей!

…Он приходил почти как смерть

За матушкой моей…

15 апреля 1862 года Томас Хиггинсон — известный в то время литератор и критик — получил странное письмо с несколькими не менее странными стихами.

Начинающая поэтесса просила у него ответа на вопрос, насколько «дышат» ее стихи и спрашивала совета: «…я хотела бы учиться — Можете ли вы сказать мне — как растут в вышину — или это нечто не передаваемое словами — как Мелодия или Волшебство? …Так разум погружен в себя — не в силах различать — спросить же некого. Коль думаете — что дышит он — и досуг найдете мне сказать о том — моя признательность не будет мешкать. Когда я допустила ошибку — и Вы не побоитесь указать ее — я буду лишь искренне уважать — Вас».

И манера письма, и манера стихов поразили маститого литератора, но и заставили крепко призадуматься. Он ощутил неподдельную искренность и силу этих стихов, но, с другой стороны, его шокировала их «хаотичность и небрежность». Мудреное ли дело так поступать с ритмикой, рифмовкой и построением фраз? «Стихи интересные, отдельные строчки блестящи, — думал Хиггинсон, — но насколько же они безграмотны — дилетантство чистейшей воды!». Дикинсон он ответил прямо — стихи ее «живые», но публиковать их пока не стоит.

То, что возмутило Хиггинсона, сегодня покажется придирками сноба к провинциальной девушке. Однако, не стоит забывать, что это была середина XIX века, когда в поэзии царил классицизм и жесткие каноны. Если и нарушать каноны, то это, по крайней мере, должно делаться открыто, чтобы всем было ясно, что нарушены они сознательно. У Дикинсон же каноны нарушались от случая к случаю, и было непонятно, то ли это сознательный метод, то ли простая поэтическая «лень».

Нашего читателя при знакомстве со стихами Эмили поражает как раз другое. Помню, как впервые обнаружив стихи Дикинсон в 119-ом томе «Библиотеки всемирной литературы», я, грешным делом, уличил переводчицу В. Маркову в чрезмерном стремлении придать творчеству американки черты Цветаевского стиля:

Дважды жизнь моя кончилась — раньше конца —

Остается теперь открыть —

Вместит ли Вечность сама

Третье такое событье —

Огромное — не представить себе —

В бездне теряется взгляд.

Разлука — все — чем богато небо —

И все — что придумал ад.

У света есть один наклон.

Припав к снегам устало —

Он давит — словно тяжкий Груз

Соборного Хорала.

Небесной Раной наградит —

Но ни рубца — ни крови —

И только сдвинется шкала

Значений и условий.

Отчаяньем запечатлен —

Кому он подневолен?

Он — словно царственная скорбь,

Которой воздух болен.

Придет —

И слушает Ландшафт —

И тень вздохнуть не смеет.

Уйдет — как бы Пространством

Отгородилась Смерть.

Каково же было мое удивление, когда я увидел оригинал. Переводчица была не виновата — в стихах американской поэтессы была та же эмоциональная порывистость и такое же обилие тире, как и у Марины Ивановны. А ведь если даже в русском языке подобная «тиремания» считалась оригинальным приемом, то что говорить об английском, где данный знак препинания никогда не был в чести.

Впрочем, ни тире, ни даже постоянное написание слов с заглавной буквы (не только существительных, но даже некоторых глаголов и прилагательных) не так шокировало Хиггинсона, как вольное обращение с размером, рифмой и словоупотреблением. «Гибкость» славянских языков не дает нам в полной мере прочувствовать, насколько нарушала Дикинсон жесткую английскую схему построения предложений (подлежащее — сказуемое — дополнение — обстоятельство). Размер стихов «плавал», рифмовка пестрела ассонансами и диссонансами (one — stone, gate — mat, house — place, room — him).<2> И, наконец, все эти «вольности» уживались в довольно банальной форме, основанной на размере английских церковных гимнов.

Я ступала с доски на доску —

Осторожно — как слепой —

Я слышала Звезды — у самого лба —

Море — у самых ног.

Казалось — я — на краю —

Последний мой дюйм — вот он…

С тех пор у меня — неуверенный шаг

Говорят — житейский опыт.

И хотя стихи Эмили Дикинсон не перестают поражать своей естественностью, силой и красотой, споры о том, насколько сознательно было ее «новаторство», не затихают до сих пор.

«Уже немало было написано об особенностях пунктуации в стихах Дикинсон. Прежде всего — об употреблении тире. Утверждалось, что тире для Дикинсон — это более тонкий инструмент ритмического деления, дополнительное средство смысловой структуризации, просто универсальный заменитель всех остальных знаков препинания. В ее текстах при желании можно отыскать столь же много примеров, подтверждающих любую теорию, сколь и случаев, говорящих о том, что все эти тире свидетельствуют исключительно о психическом состоянии спешки и нетерпения, что они являются своеобразными ускорителями письма и, я бы сказал, мысли. Кроме того, давно подмечено, что поэты любят тире, в то время как люди ученые предпочитают двоеточия.

Не больше смысла видится мне и в углубленном анализе употребления строчной или прописной буквы в начале слов. Почему Бог или Смерть во всех стихах написаны с прописной — предельно ясно, но зачем в стихотворении №508 писать с прописной слово Куклы рядом со словом церковь, написанным со строчной, объяснить невозможно ничем, кроме как небрежностью и той же спешкой. Для переводчика в этих тире и заглавных буквах важно только одно — они есть, и они сообщают стихам тот неповторимый вид, который они имеют».

(Л. Ситник)

«Как поэт, Эмили Дикинсон начинала с двух огромных недостатков — невероятной легкости стихотворчества и увлечения дурными образцами. …И хотя она ввела несколько поразительных новшеств в том, что касается форм, не менее поразительным является то, что она не сделала даже попытки уйти от шестистопной строфической схемы, с которой начинала. Я предпочитаю видеть в этом еще одну иллюстрацию застоя в ее развитии, который мы обнаруживаем повсюду. Она проявляла необычайную смелость в том, что она делала в рамках этих схем (она скоро порвала их швы), но форма поэзии и до некоторой степени сорт поэзии, которой она восхищалась девочкой, остались неизменными в стихах, которые она писала до самого конца…

Полковника Хиггинсона шокировало не то, что она иногда прибегала к «плохим» рифмам (столь частым в поэзии миссис Браунинг), и не то, что она подменяла рифму ассонансами, и даже не то, что она подчас отказывалась от рифмы вообще (подобные приемы он принимал у Уолта Уитмана, чьи работы он рекомендовал ей для чтения), — но то, что все эти неправильности соединялись и были глубоко внедрены в наиболее традиционную из всех стихотворных форм.

…Иными словами, Эмили Дикинсон часто писала нарочно плохо. Она действительно не искала вашего или моего одобрения, одобрения людей, не способных отделить второстепенного от главного. Она подчеркнуто отстранилась от наших человеческих суждений и пересудов».

(Т. Уайдлер)

Несмотря на провинциальность и внешнюю смиренность, как поэт Эмили Дикинсон оказалась своенравным «крепким орешком». Критику маститого литератора она выслушала покорно, но… советам его не вняла. Она продолжала писать так, как считала нужным, как чувствовала, да наверное иначе и не могла. Эмили говорила, что приверженность правильным рифмам «затыкает меня в прозе».

«А в этих (стихах) — больше порядка? Благодарю Вас за Правду. У меня не было Царя, а сама я управлять не могу, и, когда пытаюсь стать организованной — моя маленькая мощь взрывается — и я обнажена и обуглена. Кажется, Вы назвали меня «Своенравной». Поможете ли исправиться? Полагаю, что гордость, от которой захватывает Дух в Сердцевине Чащи — не Гордыня. Вы говорите, что я признаюсь в мелких ошибках и забываю о крупных — Ибо могу разглядеть правописание — а Невежества не вижу — вот приговор моего Наставника». (Э. Дикинсон, из письма Т. Хаггинсону)

Представления Дикинсон о поэзии во многом перекликаются с установками философского кружка «трансценденталистов» (Р.У.Эмерсон, Г.Д.Торо), творивших в то же время в Бостоне, как раз неподалеку от нашей героини, и не слышать о них она не могла. Эмерсон, критикуя современных поэтов, писал, что они разучились «видеть тесную зависимость формы от души». Дикинсон ощущала это как никто другой, она не хотела (не могла) втиснуть наполнявшее ее мощное вдохновение в тесные рамки поэтических канонов. Наоборот, она считала, что именно внутренние непосредственные движения «души» диктуют стихотворению его содержание и форму. Мало того, она часто ощущала жгучее чувство невозможности передать посещающие ее чувства. Куда уж тут думать о правильности рифмы, если даже то, что рождается, зачастую кажется неполным, несовершенным, ограниченным.

Я для каждой мысли нашла слова —

Но Одна ускользает из рук —

Поддаться не хочет мне —

Словно мелом черчу Солнца круг

Для племен — взращенных во Тьме.

А как начала бы ваша рука?

Разве Полдень пересказать лазуритом

Или кармином Закат?.

Мне — написать картину?

Нет — радостней побыть

С прекрасной невозможностью —

Как гость чужой судьбы.

Что пальцы чувствовать должны —

Когда они родят

Такую радугу скорбей —

Такой цветущий ад?

Мне — говорить — как флейты?

Нет — покоряясь им —

Подняться тихо к потолку —

Лететь — как легкий дым

Селеньями эфира —

Все дальше — в высоту.

Короткий стерженек — мой пирс

К плавучему посту.

Мне — сделаться Поэтом?

Нет — изощрить мой слух.

Влюблен — бессилен — счастлив —

Не ищет он заслуг —

Но издали боготворит

Безмерно грозный дар!

Меня бы сжег Мелодий

Молнийный удар.

Конечно, подобными объяснениями можно оправдать и любую безграмотную бездарность, но каждый, кто прикасался к стихам Дикинсон, понимал, что это НАСТОЯЩЕЕ. Это подспудно чувствовал и Хиггинсон, иначе зачем ему было долгое время продолжать переписку с упрямой самоучкой, которую он всегда считал «немного чокнутой»? Именно Хиггинсон в 1890 году издал первый сборник ее стихов, но он не был бы собой, если бы не попытался сгладить все «шероховатости» стиля своей непослушной «ученицы».<3> Каково же было его удивление, когда стихи Дикинсон снискали неожиданный успех, и все последующие переиздания только увеличивали их популярность.

Но это случилось лишь спустя четыре года после того, как…

ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ…

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 — Дедушка Эмили основал Амхерстский колледж, затем ее отец служил там казначеем, а в 1853-55 гг. даже избирался в Конгресс.

2 — Одна из лучших переводчиц Дикинсон — Вера Маркова, на мой взгляд, все-таки несколько переборщила с «неправильностью» рифм, сделав некоторые из них еще более неудобоваримыми, чем в англоязычном оригинале.

3 — Лишь в 1955 году стихи Дикинсон предстали в своем оригинальном виде. Гарвардский университет издал три тома произведений поэтессы (редактор — Томас Х. Джонсон), очистив их от посторонних правок «доброжелателей».

P. S. Стихи даны в переводе В. Марковой, Л. Ситника и Д. Даниловой.

Источник — авторский раздел Сергей Курия на портале вольной журналистики Хайвей
Оригинал статьи — журнал «Время Z»

Страницы 119 из 120« В начало...«116117118119120»

Чашка кофе и прогулка