РЕЦЕНЗИИ НА КНИГИ * ВСЕ О ЛИТЕРАТУРЕ * ЧТО ПОЧИТАТЬ? * КЛАССИЧЕСКАЯ И СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА * ОБЗОРЫ И НОВИНКИ

2. Рецензии и критика

Критические статьи и обзоры современной литературы

Страницы 154 из 155« В начало...«151152153154155»

Дженни. Запах Женщины

Запах Женщины. Елена Черкиа ака Блонди
Блонди родилась практически у меня на глазах.
Не-ет, что вы, при родах я не присутствовала! Я не настолько еще стара, чтобы хвалиться, как баюкала маленькую, пускающую пузыри Бло!
Когда мы познакомились, будущая личность Блонди еще пребывала в эфирном состоянии и витала где-то в закоулках сознания – и подсознания! – Лены Черкиа.
Сетевой персонаж, созданный Леной, оказался столь удачным, что теперь, подозреваю, бойкая Бло совершенно подавила свою пра – если можно так выразиться – матерь!
Не могу удержаться и приведу цитату из любимого мной Фазиля Искандера: «Одно из забавных свойств человеческой природы заключается в том, что каждый человек стремится доигрывать собственный образ, навязанный ему окружающими людьми. Иной пищит, а доигрывает».
Образ выбран самой Леной, но доигрывать приходится. Нужна была немалая смелость, чтобы явиться сетевому миру в образе Блондинки – тривиальной Блондинки, которую не осмеивает нынче только ленивый!
Но Бло вышла в крестовый поход. Против кого же? Да против тех же Блондинок в шоколаде, Блондинок в анекдотах и против тех джентльменов, которые этих Блондинок предпочитают…
Да, правильно. Вы угадали! Многоточие заменяет глагол. Какой именно? Ну, это каждый понимает в меру своей испорченности. Вообще, произнося эту ставшую классической фразу про джентльменов и блондинок, я каждый раз невольно вспоминаю дурацкий анекдот:
– Гиви, ты помидор лубишь?
– А-а! Кушать лублю, а так нет.
Как именно джентльмены предпочитают Блондинок – под соусом карри или а-ля натурель, еще предстоит выяснить. Но вернемся к Блонди. Блондинка, красавица, комсомолка, спортсменка. Писательница. И тут начинается самое интересное. Предполагаю, что самим фактом своего присутствия в СИ, Блонди попортила немало крови пресловутым джентльменам! Потому что ее проза опровергает все, когда либо рассказанное о Блондинках за бутылкой пива! Потому что она – Настоящий Писатель.
Блонди пишет вкусно. Ее проза хорошо замешана и правильно выпечена, ладно скроена и крепко сшита. Она по определению НЕ УМЕЕТ писать НЕИНТЕРЕСНО – телефонная книга в ее умелых руках превратилась бы в бестселлер!
Проза Блонди имеет вкус, запах, звук и цвет. Это такая редкость в наши дни! Ну, еще цвет – туда-сюда: написать, что героиня была в зеленой блузочке с розовыми оборочками, способна любая пишущая дама. Со звуком тоже проблем нет: добавил децибел – и все заткнули уши.
Но заставить … хотела сказать, зрителя! … заставить читателя ощутить собственной кожей горячий жар черноморского полдня, прикосновение волны… Почувствовать вкус соленого поцелуя… Или хотя бы вкус улиток по-керченски!
Я никогда в жизни не пробовала улиток! Ни по-керченски, ни как-то по-другому. Но теперь кажется, что пробовала. Я никогда не делала татуировку – а теперь все норовлю посмотреть: как там сарган на лодыжке, ничего?
Кто такой сарган? А вот, Блонди расскажет: «стремительный, узкий, немного зубастый, живущий в южном теплом море серебристый блик зеленоватой волны. Лабрадоритовой волны. Есть такой камень – лабрадорит, очаровавший Бло. Мутная полупрозрачная зелень с голубыми и серебряными плоскостями-прочерками в толще под разными углами. Как взбаламученная вчерашним штормом морская волна».
И я никогда не занималась любовью на пляже…
Блонди пишет о любви физической так просто и внятно, что возвращает этому нехитрому, в общем, занятию его изначальный первобытный смысл: есть мужчина, есть женщина – и все, происходящее между ними естественно и прекрасно. Как естественен и прекрасен запах женщины, изнемогающей от желания. Женщины, с которой море смыло все лишнее: «Сверху донизу – от макушки до ступней, клочьями ненужной и нечистой пены соскальзывают запахи – шампунь, бальзам от перхоти, дирол с ксилитом, дезодорант, растирка от ревматизма, охх, дезодорант для интимных мест, мыло, дезодорант для ног… лак для волос, губная помада, крем для лица, крем для шеи, крем для рук, крем-крем-крем, дезодорант для ног. Запахи соскальзывают, как потрепанный заношенный плащ, чтобы под ним, под всей этой мешаниной, открыть человеческое – настоящее. Живое».
Это живая проза, очень женственная и вещественная. Ее не просто читаешь – ее нюхаешь, пробуешь на вкус, трогаешь кончиками пальцев…
Если бы я была мужчиной, то…
О! Я могла бы… то есть мог бы сказать, что в эту прозу тянет упасть – так, как по-английски «падают в любовь».
Fall in love.
Но поскольку я женщина, то признаюсь: наслаждаясь каждой новой вещью, написанной Блонди, я всякий раз испытываю мгновенный острый укол чисто женской зависти!
Например, вот это:
«Солнце держит в горячих ладонях вогнутую чашу степи, покачивает слегка – отчего дует легкий ветер, – смотрит. Разглядывает. Пристально – приходится прятать глаза, хотя вины нет. Есть грусть, покорность судьбе, недоумение и – из-за всего этого, конечно, – режущие глаз краски и звуки. Желтая степь, жжелтая. Синее небо – пронзительно синее с облаками упреком – вы там, мелкие, не белые. Не белоснежные. Не как мы. Не в небе. Ну и пусть. Мы – к морю. Вот, когда-то из него, и теперь все время приходится возвращаться. Но это хорошо. Легкая обязанность – вернуться, вступить, стать легче –смыть все. Смыть – банное выражение. А другое слишком пафосное – омыться. Но здесь пафос к месту. Море оно такое, с ним запросто нельзя. Ласково-равнодушное. Кажется, любит и нежит, но если хлебнешь – не пожалеет. Потому что не заметит. Ему дальше сотворять живое, а мы уже не нужны. Отпочковались. Обсохли и ушли делать свои земные глупости».
Тонкая холодная игла мгновенно пронзает душу, оставляя саднящий след:
ЧЁРТ! КАК НАПИСАНО! НУ ПОЧЕМУ, ПОЧЕМУ ЭТО НЕ МОЕ…
А что может быть приятнее для Настоящей Женщины, чем зависть другой женщины!

А это – ты, Блонди!

Там, где ты –
там легчайшие платья льняные,
под которыми нет ничего.
Там горячий песок
под босыми ступнями
и в тени – ветерок на испарину лба.
Там, где ты – там намокший подол:
не боясь и смеясь,
ты по пояс в морскую волну забегаешь –
солнце высушит легкую ткань.
Там, где ты…
Жаль, что ты
не всегда там,
где ты.

Дженни. Диалог о любви и сексе

Диалог о любви и сексе. Сергей Лосев — Дженни.
Необходимое предисловие: этот текст родился из комментариев к эссе «Назову это любовью». Мне показалось, что этот диалог будет интересен читателям.

– Секс для меня – секс. Это удовольствие принести удовольствие женщине. Можно рефлектировать сколь угодно долго, но все же – удовольствие в основе его.
Ограничений свободному сексу и без морально-нравственных стопарей предостаточно. Понятие безопасного секса очень условно. Я могу весь завернуться в презерватив, но при этом пораниться душой… сердцем… или напротив заразить партнершу вирусом любви. Это большое счастье, когда сексом занимаются люди любящие друг друга. И большая редкость. И мне не вполне понятно, почему необходимо увязывать глубокое чувство с физиологической потребностью.
– Так потому и не понятно, что ты мужчина!
– Для многих женщин, говорят, это совершенно нормально – только с тем, которого люблю… Но не стереотип ли это?
– Почему стереотип?! Что значит стереотип? Если я так чувствую, если я могу только с тем, кого люблю… Душой надо любить, тогда и любовью будешь заниматься – от души!
– Просто, наверное, некоторые не хотят душу растрачивать…
– Возможно…
– И почему женщина, позволившая себе ЧТО-ТО, получает осуждение? Не в зависти ли дело?
– Да никто никого не осуждает! Я тебя умоляю!
– Ох, как еще осуждают!!! И смотрю я в глаза одной девушки, которая с жаром говорит о другой, той… которая с тем, не стесняясь… и так, и эдак… И столько в словах ее желчи, и столько боли в глазах ее!!! Боже, — читаю, — когда же меня вот так же, не стесняясь… и так, и эдак… Если все хотят перетрахать друг друга, но часть из них не делает этого только из соображений ложной скромности, то в чем отличие от тотальной оргии? Ведь если я пожелал женщину, я уже познал ее.
– Ты так в этом уверен? Что – познал?
— В определенном смысле – да.
— Тебе этого достаточно?
– Я в этом уверен абсолютно. Что же до достаточности, это обстоятельство иного рода. Порой да, достаточно, и прикасаться не хочется (даже физически). Порой напротив, страсть столь сильно вскипает, что… Но я не о том. Не о том. Если мысль сама равна действию, по потенции своей, то какого лешего говорить о чистоте помыслов? А ежели о таковой и говорить не приходится, то к чему стеснения? «…Я парень простой, деревенский… ты мне дай, да я пойду…»
– А что делать той девушке, которая ЭТОГО вовсе и не хочет — пока, может быть — оттого, что темперамент не такой бурный, оттого, что воспитана так, оттого, что поздно созрела, и т.п., — что делать ЕЙ, когда все вокруг ЕЕ осуждают: «О! Да ты еще что, ни с кем?! А я уже с 15 лет!» Она должна чувствовать себя ущербной? И трахаться с кем попало, только потому, что все вокруг так поступают?! Стыдиться того, что невинна? Или ты не веришь в существование таких девушек? Уверяю тебя, они есть!
– А ведь это все та же зависть!
– Зависть? Надо же, а мне такая простая мысль в голову не приходила! Да, ты прав!
– Конечно, зависть: да неужели она не хочет? Да как же она может не хотеть этого!
А читай – неужели она не зависит от этого?! Свободна… разве ж нечему завидовать? О, женщина женщине враг. Столько ненависти, сколь способна испытать одна женщина по отношению к другой (и ведь речь даже не о соперничестве за самца!!!), не встретить более нигде.
– Да, все верно!
– Ты говоришь, что делать той, которая не зависит (пока) от либидо? Да ничего не делать!
– Но как трудно противостоять – быть не таким, как все! Кто это сказал: иди своим путем, и пусть люди говорят, что угодно? Зависишь, зависишь от мнения – даже чужого, незнакомого тебе человека, а уж от мнения близкого!
– Нельзя же слушать общество и идти у него на поводу на бойню?! А все, что советует общество, или, по крайней мере, львиную долю, советует оно вразрез с Божьим словом. Этот конфликт между законом людским и Законом Высшим более всего высвечен Достоевским… это именно к вопросу об описании секса и любви, если хочешь. Понимая, насколько я погиб, я начинаю искать того, кого мог бы увлечь за собой в погибель… Удивительное что-то! И это самое поэтизируется, возвышается на словах, означивается романтизмом… Почему???
Совращение не в постели происходит, ты же знаешь… в сердце смущение и в духе насилие, потому и постель — результат. Но ведь в греховности смущения сердца и насилия над духом сомнений не возникает?
– Как-то все безнадежно…
– НО! Те, которые осуждают, те которые смущают и развращают душу ее, в свою очередь ведомые завистью или ревностью к ее чистоте, они же так же являют собой жертвы насилия. Неважно, в какой степени! Уверен, что мера здесь не существенна! И вдруг — материнский инстинкт… И чистота первозданная…
– Чистота первозданная… Пробьется ли?
– Любовь – единственное, что помогает не визжать от ужаса, глядя на этот мир.

Дженни. Это мы, Господи!

Это мы, Господи! — Проза Андрея Гальперина
АНДРЕЙ ГАЛЬПЕРИН

БЛЮДА, ВХОДЯЩИЕ В РАЦИОН МОРСКИХ ДЕМОНОВ
ШЕСТЬ ДНЕЙ
МЕШОК
СКАЗКА, НЕ РАССКАЗАННАЯ НА НОЧЬ

Пока это все, что я прочла у Андрея Гальперина.
Фэнтези-мир, созданный Андреем в романе «Отражение птицы в лезвии» еще не исследован мною и ждет своего часа, как припрятанный под елкой подарок – так и ходишь кругами, поглядывая и облизываясь, когда же будет можно кинуться, безжалостно разорвать блестящую упаковку и посмотреть, что там, что там внутри!
Вы скажете, разве возможно судить об авторе всего по четырем – небольшим –произведениям? Можно! Можно и по одному предложению – ибо как там это звучит на латыни? – по когтям узнают льва.
Скажу честно, что начинала читать с некоторым предубеждением – быстро пробежав по тексту, содрогнулась от обилия, скажем так, ненормативной лексики.
Рискуя прослыть несовременной, все же скажу, что активно неприемлю мат-перемат, которым грешат многие современные литераторы. Не приемлю его и в обыденной жизни. Я понимаю, что бывают ситуации, когда только так и можно выразить обуревающие тебя чувства. Я понимаю, что есть люди, просто не знающие другого языка, и если из их речи убрать мат, останется только россыпь точек, кое-как связанных союзами. Но мне все же кажется, что возможно создать литературное произведение, не прибегая без крайней необходимости к суровым мужским выражениям. Но это мое личное мнение.
Проза Андрея Гальперина существует вне зависимости от чьего бы то ни было мнения.
Проза мужественная, жесткая и страшная. Такая же жесткая и страшная, как жизнь настоящих мужчин. Как автомат Калашникова.
Не буду пересказывать содержание рассказов: ни «Мешка», ни «Репки» – этих жутких и смешных современных сказочек. Читайте сами!
Приведу один только отрывок из «Шести дней», в котором по-гальперински абсурдно сочетается высокая философия с простой житейской обыденностью: «Мы обсуждали генезис существования личности, в свете экзистенциональных традиций, и, что особенно, в свете неукротимо приближающегося дембеля. Сережа рубил с плеча цитатами Мэя, Эдика сносило то к Фрейду, то к Мамардашвили, я был на разливе, и осознавая всю возложенную на меня ответственность, в основном помалкивал. Финальная концепция вырисовывалась все отчетливей – какое-то концентрированное счастье, и дембель, как катарсис, с приходом которого должен был наступить такой приход, что единственным подходящим сравнением мы выбрали гипотетическую возможность единовременного употребления целого чемодана чуйской дури».
Но… человек предполагает, Бог располагает. Они расстались раньше времени, за шесть дней до дембеля, расстались, кажется навсегда: «каждый из нас уже понимал, что случилось ЧП, и не просто ЧП, а серьезное ЧП, но только что сформулированная философская концепция приближающегося дембеля, смешенная с хорошим самогоном, упорно не выпускала нас из своих объятий. Но в этот момент стальное время, сжимавшееся в тугую пружину, наконец со звоном и скрежетом распрямилось, и нас понесло в разные стороны, и были те стороны мрачны, и наполнены ужасом сверх краев».
Что за ЧП, вы узнаете, прочитав рассказ.
Проза Гальперина напоминает – используя его собственные сравнения – тугую стальную пружину, которая, распрямляясь, так ударяет тебя в душу, что еще долгое время, вспоминая, чувствуешь боль.
И нам это нужно.
Слишком много у нас сейчас в литературе сладенького, уютненького, гламурненького, и даже такого как бы страшненького, как бы ужасненького. Вампиры, понимаешь. Оборотни. Гоблины, мать их!
А не хотите узнать, что едят морские демоны?
Не хотите заглянуть в глаза пьяного мичмана обшарпанного сухогруза, везущего неизвестно что неизвестно куда через бушующее море? В эти блеклые, слегка выпуклые пуговичные глаза. И увидеть в них «прожитую зря жизнь, водочную Ниагару, низвергающуюся на забитую жену и малолетних сыновей, затопляющую маломерную квартирку, и старуху мать, побирающуюся по кладбищам, и беспросветный мрак в конце этого короткого туннеля…»
В прозе Гальперина мрачно и неуютно, как в заплеванном кубрике, яростно и дико, как при девятибалльном шторме. Как в жизни. Потому что – это мы, Господи!
Это я…
Я выхожу на палубу – «на крыле мостика меня обжимают упругие, обжигающие щупальца боры, дыхание мгновенно сбивается, на глаза наворачиваются слезы. Море вокруг шевелит могучими мускулами волн…»
Господи!
Есть ли ты там, в неимоверной выси небес, видишь ли нас, из последних сил цепляющихся за эту поганую жизнь, пьяных и матерящихся, философствующих и жаждущих любви…
Посмотри сверху! Ты видишь? Ты видишь это огромное серое море, лениво шевелящее валами волн? И маленькую скорлупку, раскорячившуюся на крутом гребне? И меня – маленького мокрого человечка, судорожно вцепившегося в жизнь?
Зачем оставил ты меня, Господи…

Дженни. Уморин

Дженни о каждом из авторов портала


НЕРОВНОЕ ДЫХАНЬЕ. АЛЕКСЕЙ УМОРИН

и ни наград не ждут, ни наказанья,
и думая, что дышат просто так,
они невольно попадают в такт
какого-то неровного дыханья…
Владимир Высоцкий

Эти стихи – сами по себе.
Они топорщатся остриями рифм и ломаются под тяжестью метафор, они не соблюдают строя, у них – свой ритм, своя температура, своя грамматика и математика.
Эта проза живет собственной жизнью.
Автор выпускает строки на волю, как птиц из клетки. Пусть они слегка помяты и взъерошены: эта немного хромает, та потеряла пару перьев, но они – летят! Летят…
Этот автор пишет не за столом – ровная стопка листочков, золотое вечное перо, красный чай в стакане, задумчивое почесывание лысины, мягкое кресло, заигрывание со сдобной Музой, нежными пальчиками перебирающей его лавровый венок…
Нет, ЭТОТ автор прорубается сквозь чащобу, выдирает из шкуры колючки, переплывает реку, карабкается на вершину – срываясь и оскальзываясь, и обдирая в кровь пальцы, и теряя фляжку с последним глотком водки – вон она летит, кувыркаясь, в пропасть… от, черт!
И там, на вершине…

Стать свободным — не каркать, не щурить глазок
на кусочки сыров, что разложены розно.
Но быть сразу – везде. А закончится срок –
Петь ручьём, течь до моря, до синей полоски…

И какого рожна я забыл на этой вершине, думает он, и как теперь спуститься?!
И кому это надо?
Все равно – ОНА…
Она не поймет, каково это, быть одному на вершине.
И уж точно не полезет со мной вместе – шпильки, юбка короткая, у сумочки ручка оборвалась, да, кстати, а ты купил картошки? И мне давно нужна новая шуба!

Стать водой – коль вода! Быть землёй – коль земля!
Окончательным стать, завершённым, бессмертным…
Не юлить, не скучать меж границ у руля,
вправо-влево ложась, отгоняемый ветром…

Ему ли думать о ровности дыханья?!
Задыхаясь и матерясь, впадая в отчаянье и наивно веря, теряя и обретая, он упорно взбирается на свою вершину, – туда, где только снег и небо – чтобы отпустить в полет своих диких птиц.

…Быть как снег – это значит придти навсегда.
До конца своего, до последнего часа…

Этот поэт пришел навсегда.

– Стать собой…

Блонди. Геннадий Лавренюк. Смех сквозь жалость

Наяда и Матвей. Поэма о смертельной любви

Зашла по ссылке, что посоветовала подруга. Сама она честно не хвалила и не ругала, попросила самой глянуть.
Глянула. Сначала на один рассказ, потом на другой. Потом разбежалась, чтоб перечитать все, что есть в разделе и расстроилась, потому что – немного в разделе. Пенять не буду. Автор – художник. А судя по комментариям к текстам, они пишутся прямо сейчас. Такие сериальные тексты, что пополняются воспоминаниями, будучи объединены каким-то периодом времени, либо местом действия.
Геннадий Лавренюк пишет очень хорошо. Его рассказы читаются легко, они сочны и очень живописны. Велик соблазн все время привязывать владение словом к владению им кистью. Но я могу себе это позволить только в общих чертах, потому что я не художник, да и самих живописных работ автора практически не видела. Репродукции посмотрела мельком и бегом – трафик не позволил углубиться. Да и тяжело по репродукциям судить о картинах. Знаю, сталкивалась.
Сравню поэтому не живописность текста с картинами, а лишь один прием работы над ним. Очень интересные эпитеты, очень яркие определения. Цепляют и запоминаются. «Взбалтывая вымытые звезды», «рассыпчато рассмеялась в ладошку», «вермишелевые волосы», «побрякивая усохшими сапогами». Может быть, так художник смешивает краски, подбирая? Не знаю, но уже этого достаточно, чтоб крепко держать внимание и не отпустить, пока не дочитаешь.
Но именно в этом рассказе есть особо ценимое мной. Нет в нем отрицательных героев вообще. Загадочная манящая Наяда вдруг становится обычной хитрой деревенской девкой, ну – бывает. Но хитрая деревенская девка, размываясь и теряя очертания эти безжалостные, вдруг становится плавной лукавой наперсницей, хранительницей общего секрета. И манит снова. И продолжает превращаться…
Сам солдатик Матвей столь же неумолимо перетекающе плох-хорош-глуповат-переживателен.
И старики, что чуть не убили бедолагу, из пары пугал языческих превращаются в родителей непутевой девчонки, и сердца их истекают любовью и страхом за нее.
Бывает ли так? Наверное, да. Наверное, только так и есть. А мы всегда судим по одному лишь внешнему слою, по скорлупе. Либо, раскопав что-то внутри, вцепляемся в раскопанное и упорствуем, отстаивая одноэлементность его. Только оно, только хорошее, либо только – плохое.
Так, как здесь – мудрее и чище. Пронзительная поверхняя жалость. Как жалость Бога к непутевым детям своим.
И этим рассказ цепляет и привязывает крепче, сильнее всех красок и интересностей.
Рассказ-песня, рассказ – немного сказка. Немного страшная, немного поучительная, немного баюльная. Но без пафоса ненужного и без навязываемой морали.
Я прочитала в литературном разделе у Геннадия все. Всему порадовалась. Но этот рассказ – пришелся по душе. А здесь надо встряхнуть головой и перечитать затертый оборот. Да, пришелся по душе. Лег на душу. Как ладонь на горячий лоб. И почему-то успокоил.
Конечно, вредная Бло всегда, ну, почти всегда найдет к чему прицепиться. Если меня спросит сам автор, скажу. Здесь не буду. Потому что рассказ – очень хорош. И все остальные рассказы – очень хороши. Это такая проза, которую я могу порекомендовать прочитать с чистой совестью.
Я не писала рецензию сразу, ждала, чтоб впечатления улеглись. И пишу сейчас, через месяц после чтения. А за этот месяц вспоминала его неоднократно. И перечитала только что с большим удовольствием.

Блонди. Stereolove Братьев Барановых

Когда заходишь в совершенно незнакомый раздел, на что обращаешь внимание прежде всего? Это, как с женщиной — у всех по-разному, но ненамного — глаза, грудь, ноги… То есть, варианты, конечно, есть, но в разумно ограниченном количестве.
Итак, раздел. Портрет, аннотация, «начните с…», френды, топ. Или сразу — яркое, броское название какого-нибудь рассказа, желательно не больше 15 кб, чтобы прочесть в один присест. А то бывает, название яркое, а за ним — 389 кб неизвестного текста. Большая часть Сишных читателей отступится и ломанется мотыльком по другим авторам, не таким тяжеловесным.
В последнее время Блонди обращает внимание в первую очередь на рекомендации хозяина раздела. Почему бы и не начать с тех вещей, которые самому автору кажутся самыми-самыми? Элементарные правила гостевания не позволяют отклонять предложенное угощение.
Братья Барановы предлагают начать с двух рассказов про любовь. И не просто в тексте там что-то такое, а так, еще до текста — без лишней тягомотины: «Любовь» и «Любовь всегда рядом».
Это слегка настораживает. Не читателя, нет, а именно обозревателя. Обозреватель сразу выстраивает в голове какие-то логические цепочки — что, таки сразу любофф? Наверное, романтицкие юноши эти Братья? И, предчувствуя надвигающуюся тоску — неужели — напыщенно-высокопарные отбиратели хлеба у авторов-женщин?… последнее восклицание чисто риторическое, извините, потому что Блонди перемежает свободный серфинг по неизведанным дебрям сетературы с рекомендациями читателей, которым доверяет уже давно. И к Братьям она попала именно по рекомендации.
Поэтому честно «начала с…». Ни секунды об этом не пожалела. После чего прочитала еще пять рассказов, приклеивших взгляд яркими названиями (уже зная, что другие тоже обязательно прочитает, но дайте же лакомке порыться в коробке с конфетами в свое гедонистское удовольствие!) и, на совсем уж сладкое, в смысле — вкусное, а не слащавое — скачала пару крупных вещей. Дела будут делаться, жизнь будет идти, а сознание того, что — бинго! Находка! Вау! Йессс! — будет греть Блонди душу.
Ну, а теперь, перейдя от комплиментарной неконкретики собственно к текстам. Это хорошая, очень крепкая и сочная проза «за жизнь». Именно тот случай, когда «за жизнь» получается очень, очень, очень жизненно. Когда не нужны костыли сказочности, силикон мистики, протезы вызывающей философичности. Все вышеперечисленные жанры тоже хороши, особенно когда автор талантлив. Но сколь часто сказочно-мистическая философия призвана замазать зияющие дыры бесталанности!
Еще один признак прозы Братьев — дозированная афористичность. Когда предложение из текста западает в душу и его хочется цитировать, это хорошо. Когда весь текст состоит из подобных афоризмов, это начинает раздражать рано или поздно. И восторги по поводу умения автора метко сказать несколько утихают. Так вот, Братья не мучают читателя нескончаемой и беспрерывной квинтэссенцией собственной мудрости. Афористичность поблескивает то тут то там по тексту, давая читателю достаточно времени, чтобы насладиться, прочувствовать и восхититься одной мыслью, но не позволяя следующей яркой формулировке напрочь вытеснить эту мысль из сознания.
Конечно, за ником Братья Барановы может скрываться один человек. А может и пятерка их — братьев, Блонди не считал. Но хочется пожелать автору не терять достигнутой цельности, и если это, все-таки зависит от количества Братьев — долгой вам, Братья, творческой дружбы!
Читать здесь

Лембит Короедов. «Год Т» Алекса Мая

Первый русский роман о любви без ревности

Вот представьте себе, сидите вы с девушкой в баре, разговариваете ни о чем, а девушка, оказавшись существом романтичным, вдруг спросит ни с того ни сего: а какой твой любимый роман о любви? Но только чур без Франсуазы Саган. Русский назови, русский. Что вы на это ответите? Я думаю, легко выкрутитесь. Есть множество удобных для того заготовок. Ну, само собой, «Мастер и Маргарита». Сказал и взятки гладки. Ведь всем известно, что это роман о любви. А кто не согласен, такому лгуну да отрежут его гнусный язык! Любовь шизофреника и перезревшей бездельной тетки, заскучавшей при муже-добытчике, при известном мастерстве слога, конечно, может впечатлить и отрока и мужа. Не говоря уж о перезревших бездельных тетках самое. Какая тетка при живом муже не мечтает о чем-нибудь эдаком? О маленьких невинных развлечениях в виде оргий, аттракционов, фокусов, эксгибиционизма, общения с крутыми демоническими личностями под офигительнейшим морально-этическим прикрытием — любви к Мастеру! Вот в чем сила, брат. Оргия — дело плевое, умеючи, вот только мастеров и демонов на всех не напасешься. Оглянется такая тетка по жизни, а демоны-то — говно. Глядь на мастера, а мастер — говно полное. Что остается? А остается читать роман, в котором тебе покажут такую любовь.
Вторым по счету вспоминается «Идиот». И не перебивайте, не напоминайте мне про Анну Каренину, я ее еще в детстве отлюбил. Великая любовь, не спорю. И почему-то опять про бездельную тетку — «для меня уж нет таких балов, где весело». Только вместо мастера военный. Время было такое, военные, как левый поворот, котировались тогда выше писак.
Эх, в самом деле, как-то милы после этого становятся кокаинисты-морфинисты серебряного века. Они по духу гораздо ближе к нам:
— Бодлера мы выучили наизусть, от надушенных папирос нас тошнит, и даже самый легкий флирт никак не может наладиться.
— Не правда ли, милый Грант, не правда ли? — как-то сразу оживилась Инна. — Вы принесете ко мне эфиру, и мы все вместе будем его нюхать.
А «Идиот», что ж. Сильнее любви не придумаешь. Состязание между шизофреником (sic!), ревнивым бузотером (о, как хитро, что не военным) и мямлей за девушку легкого поведения (хотя по уму, поделили бы между собой Аглаю, Аделаиду и Александру, да и разошлись бы с миром) реально бьет по мозгам, сидишь после этого и думаешь: бывает же такая любовь! Бывает. Работает, к примеру, пацан в прокате видеокассет, одиноко живет, Элвис Пресли ему в глюках является, а тут дружок, ни с того ни с сего подгоняет ему девочку по вызову. Влюбляется пацан, конечно, с ходу, пожениться девчонке предлагает. Да не тут-то было. Оказывается, есть у девчонки злой сутенер с африканскими косичками… ой, что это я. Это ж не про «Идиота», а совсем про другое.
Лолиту пропустим. В Лолите только имя Набокова русское. Любовь Гумберта к Долорес хороша, но в России за такие романы сами знаете, где критикуют. На петушиной хате.
Смеяться будете, но мне, как человеку не слишком начитанному, в следующую голову приходит любовь Брянского и Шуры Ясногорской. Если кто забыл, это из толстенного шлакоблока «Прапороносцы». Как написал какой-то критик: «Достаточно показать смерть Шуры в долине красных маков, и ее образ высекается в сознании читателя, как символ вечности». Умеют писать критики. Гончар тоже умел. Понимал хитрец, что если уж убить в начале книги Брянского, то и Шурку надо прибрать поближе к концу, чтобы, не дай бог, читатель не подумал, что она доживет спокойно и счастливо с Чернышем до самой перестройки. И желательно прибрать в какой-нибудь долине красных маков, чтобы она стала символом вечности. Ей-богу, кокаинисты-морфинисты мне ближе. Надеюсь, что Гумилев вспоминал какую-то из своих девчонок-наркоманок, когда его поставили к стенке любители красных маков…

Читая «Год Т» Алекса Мая я некоторое время не мог понять, почему не ухватывается образ девочки Тани. Вот не вижу ее и все. Хотя, казалось бы, все на месте:
«Высокая, гибкая зеленоглазая брюнетка с черными, до попы, волосами и тонкой талией» — мне все понятно. Я вижу, что гибкая брюнетка с тонкой талией. А девочку Таню не знаю.
«Короткий кожаный плащик. На шее — хитрым узлом длинный красный шарф. На ногах — высокие черные сапоги. Распущенные волосы украшены влажными снежинками — одним из самых прекрасных и самых недолговечных украшений для женских волос, созданных ее величеством природой.» — как перед глазами стоит. Но все равно, незнакомая девочка.
«Перед выступлением Таня вырядилась в узкие черные кожаные штаны, черную майку и голубые перламутровые босоножки на огромнейших каблуках» — я тоже ходил на выступления танцевальных коллективов и наблюдал за девушками в узких кожаных штанах и в перламутровых босоножках. С удовольствием за ними наблюдал и не без юношеских эро-мечтаний, в коих перламутровые босоножки занимали не последнее место. Но вот девочку Таню среди танцовщиц не узнаю. Не знаю, кто из них Таня.
Через пару глав я догадался в чем тут секрет. Это секрет хорошо известен поставщикам рогов. Знаете, как вычисляют в замужней женщине готовность украсить голову мужа этим украшением? Очень просто — если она в присутствии мужа уделяет хоть сколько-нибудь большее внимание словам и поступкам другого мужчины. Зеленый сигнал. «Когда я у вас, мессир, я чувствую себя совсем хорошо». Даром, что любимый сидит в психушке.
Девочка Таня неосязаема, потому что она не дает зеленых сигналов.

Сознательный ли это прием, либо так получилось — нет нужды размышлять о замыслах Мая. Скорее всего, иначе выйти не могло. Ясно, что автор намеренно отбрасывает железный инструмент всех любовных романов — треугольник. Блин, даже в Рого…, то есть в Прапороносцах без него никуда: на одну Шуру сразу два героя. Треугольник и ревность — кто без них обходился из господ, пишущих про любовь? Эрудиты, ткните меня, невежду, носом.
А потому неосязаемость девочки Тани — закономерный результат отказа от общепринятых выразительных средств. Мы целовались, целовались, целовались. Не пользовался статистикой, но очень может быть, что глагол — целоваться в книге Мая встречается в разы чаще других. Они целовались. Лирический герой целовался с Таней, девочкой в перламутровых босоножках. Завидую ему. Жаль, что не я. А со мной бы она и не целовалась — вот мне посыл. А введи автор треугольник, хоть малюсенький, то, чего доброго, мог бы размечтаться, что девочка Таня, при удачном стечении обстоятельств, могла бы быть и моей, читателя, девочкой. Но не тут то было. Автор не вводит ревность-треугольник даже в чертовски выгодный момент — когда лирического героя и девочку Таню до полусмерти избивают неизвестные отморозки. Я уж предвкушать начал — вот сейчас я услышу: Таню изнасиловали. Знакомый до тошноты прием, до конца опошленный еще советским фильмом «Прости». Но пронесло. Майоров не сунул сюда ревность-треугольник, а больше и некуда.
Ведь книга о любви двоих. Девочка Таня не дает зеленых сигналов, она не дает себя полюбить читателю, не уделяет никому больше положенного ему времени, она любит исключительно одного героя. А герой, он же рассказчик, тоже явно не собирается ни с кем делиться своей девочкой Таней. А ведь отморозки могли Таню и изнасиловать. Тогда бы не стоял перед героем мучительный вопрос — за что? А может так оно и было? Но вам-то зачем об этом знать? Читатель ведь может легко перевоплотиться не только в Таню или героя Сашу, но и в отморозка из переулка, чтобы лучше узнать главную героиню. А с тобой, читатель, девочкой Таней никто делиться не собирается. Это чужая девочка. Блестящий и сильный прием. Смотри, завидуй чужому, тебе такого не снилось — месседж, резко отличающийся от принятого: «читатель, испытай сам всю глубину наших чувств».
Видимо, какой-то читатель разочаруется, не поймав кайфа от слияния с главными героями.

Вы часто посещаете кладбища? Обращали внимание на даты рождения-смерти на памятниках? В свое время я был сильно поражен тому, насколько часто встречаются комбинации вроде 1973-1990. Не считал, но не слишком, мне кажется, ошибусь, утверждая, что они встречаются чаще комбинаций 1901-1990. А еще вспоминаю памятник в городе Р. со схожей тинейджерской комбинацией дат, на котором в полный рост изображен улыбающийся пацан в косухе и с панковским гребнем. Как он погиб? Кто-то задумывался о том, что у него могла быть первая любовь? И где она сейчас? Благополучно ли вышла замуж, нарожала ли детишек, ездит ли на БМВ, или лежит тут же рядышком? Очень многие лежат, знаете ли, рядышком. В моргах, я думаю, знают статистику и в похоронных бюро.
А многие не лежат. Многие живут дальше после того, как погибает их девушка в семнадцать лет. А много ли вы читали романов о девушках, которые погибли в семнадцать лет, от лица человека, который продолжает жить? Не о том, что переживает человек, который потерял любимую — здесь все понятно — психушка и резаные вены, от этого и Май не отошел, это даже не литературный прием, просто иначе не бывает — если была такая любовь, то любой ее потерявший порежет вены, а если не порежет, то любви не было. Романов не о себе после, а о ней тогда. О том, что для превращения в вечность не обязательно погибать в долине красных маков, достаточно прожить счастливо один год с любимым человеком: съездить в Питер и Адлер, сходить на десяток рок-концертов, залететь, исписать пару тетрадок эзотерическими значками и умереть случайно и ровно тогда, когда нужно — в конце одной эпохи, в начале новой.
90-е нам запомнятся по фильму «Бригада» скорее, чем по Пелевину. Хотя и то, и другое — памятники времени сомнительной достоверности. Может быть, позже кто-то зафиксирует эти годы с большей точностью и глубиной. Конец 80-х уже зафиксирован Маем в «Году Т». Описание времени удивительно достоверно. В этом уж точно мне не нужны консультации более эрудированных людей, потому что в это самое время я жил в противоположном конце страны от города, описанного в романе, но события, люди, ситуации, настроения до неправдоподобности идентичны пережитым мною. Та же музыка, та же школа, те же родители, те же девочки, в конце концов. Разница между полюсами настолько мелка и несущественна, что даже не достойна упоминания. Вся страна была такой. Ее узнает каждый, прочитавший роман Мая. Поверьте, это очень много — написать роман про один год из жизни. Если это такой год. «Бригада», Пелевин, ах да, еще «Бумер», нам рассказали про 90-е, а кто нам рассказал про целую эпоху, втиснувшуюся между 1986-м и 1990-м? Когда уже не советы, но еще не капитализм, но люди жили, любили, умирали, в конце концов. Опять зову эрудитов-книголюбов. Покажите мне этого человека, отведите меня к нему. Да черт с вами. Не верю я, что кто-то найдет. Если бы такое было, то я бы об этом знал, чай не слепой.
Май первым написал про эпоху 86-90. А все первое неповторимо. Застолбил. Пишите теперь про то же самое столбиками, как Маяковский, потому что целая эпоха, прошедшая у Мая в один год, уже исчерпана. Что вы придумаете нового? Каких девочек? Что сможете предъявить прекрасней Тани? Обломитесь, братцы, ищите в другом месте. Май сделал бы неоценимый подарок всему писательскому сообществу, кабы сварганил дилетантскую писулю на тему 86-90, открыв клапан всем желающим «поюзать тему», но, к счастью, для той самой вечности, «Год Т» — совершенно законченное, совершенное произведение, от которого ни убавить, ни прибавить; испытайте облегчение жаждущие, пишущие и воспоминающие — ваши тяготы отпущены, начните сызнова оглядываться по сторонам, ваша жалкая любовь, попавшая в те же временные рамки, обречена на эконом-класс, куда вам против реального человека-ведьмы-ангела Тани?
Я, наверное, закончил. Слава богу, что я не критик, и нет нужды искать завершающие красоты слога. От одной только пакости не удержусь напоследок. От сравнений. Самого дергает в куски, когда сравнивают. Особенно, когда сравнивают с теми, кого, даже отдаленно не знаешь. Но, уже прочитав «Год Т» и начав писать настоящий отзыв, понял то ближайшее, что мне напомнила Таня и вся история целиком. Вы угадаете черта с два, зуб даю.
«Легенда об Уленшпилеге». Вот там была такая девочка. Неле ее звали. Что ж, бывает. Май, думаю, не оспорит того, что ведьма века 16-го может не слишком отличаться от ведьмы века 20-го. Какая, в сущности, разница?

Читайте.

Это маст.

Блонди об авторах Книгозавра. Андрей Гальперин aka EvilShark

Блонди не устает хвастаться, что, заехав однажды в небольшой поселок Новоозерный, что под Евпаторией, умудрилась познакомиться сразу с двумя великолепными писателями. И никакого преувеличения здесь нет.
Расскажу по порядку.
Наткнулась на комментарии Алексея Уморина. Пленилась. Побежала в раздел. Почитала стихи. Пленилась вдвойне. Начала общаться. Выяснила, что раздел создавал и был ведущим по сети Алексея его нынешний земляк, тоже человек пишущий. Побежала в его раздел. Почитала рассказы, стихи. Снова пленилась, удивляясь. Так бывает? Чтобы в маленьком совсем поселке не один, а сразу два ТАК пишущих человека? Оказалось, бывает.
Поэтому, во время следующей поездки в Крым я решила обязательно приехать и познакомиться с авторами лично. Так и сделала.
В итоге поимела массу бонусов — личное знакомство с двумя интереснейшими людьми, соавторство, дружба, уроки литературного и журналистского мастерства и вот — сотрудничество.
Наверное, каждый получает именно то везение, к которому стремится. Вот чтоб Блонди не стремиться к деньгам, например! Так нет, подавай ей талантливых и интересных людей.
Что и получает периодически, спасибо тем высшим силам, что за везением нашим следят.
Итак, Андрей Гальперин. Молод, красив, эффектен, остроумен и просто — умен, энергичен. И — южанин. И — моряк. И, держитесь за стулья — тренер дельфинов!
Можно ли надеяться, чтобы при стольких качествах, собранных в одном человеке, он был еще и талантливым писателем? Да-да-да!
Нежная любовь Бло к реалистической прозе подтолкнула ее начать чтение в разделе именно с реалистических рассказов.
Крепкая, талантливейшая мужская проза. Именно мужская. Но сколько женщин, умных женщин, начиная читать мальчиковые тексты — о войне, оружии, разборках и протча, протча, тихонько соскучиваются и украдкой не дочитывают.
От мужской прозы Андрея я оторваться не могла. Кроме слова «блистательно», простите, никакого другого в голову не пришло.
Сам автор тяготеет к жанру фэнтези. И жанру — повезло. Потому что Гальперин может. Читая его хоррор, трэш, мистику, фэнтези, фантастику, я поняла, что он может практически все. И впечатление складывается такое — играючи может.
Приходит в раздел, немножко шутит вокруг шутливой статьи Бло, в которой сказка «Репка» подвергается всяческим истязаниям литературным, и — готово — на следующий день в разделе появляется мрачный рассказ (отличный рассказ!), в котором репка взяла да и отомстила за все над ней истязания.
Чистое наслаждение — видеть, как вещи такого качества делаются буквально на глазах.
И совершенно не зря рассказ Андрея «петросян» уже бодро гуляет по форумам и сайтам. Частенько без указания авторства. Не удивлюсь, если услышу его с эстрады в исполнении того же Петросяна. Или — Задорнова.
С чувством юмора у Гальперина — полный непорядок! Это же надо — писать такие комментарии, которые сразу чешутся руки сохранить в виде готовой миниатюры, которую ни править, ни причесывать не надо. И не важно, из двух-трех слов состоит коммент или из пяти предложений. Он хорош и закончен.
Столько достоинств у одного человека! Живого! Блонди знает, — чай рядом пила и конфеты ела! И даже сфотографировалась на память и в доказательство того, что Демон Хеллрейзер Андрей Гальперин ака Evilshark — не выдумка группы программистов-шутников. И даже тихонько потрогала его пальцем. Живой, знаете ли.
Поэтому можно продолжить хвастаться с полным правом и упоением.
Хеллрейзер — программист и разработчик компьютерных программ. И Книгозавр, охотясь за талантливым автором, наохотил себе еще и главного технического специалиста, который доблестно тащит на своих плечах основную нагрузку техобеспечения портала.
Что же это я такое написала? Рецензию, портрет или бесконечно восторженный дифирамб? Терпите, раз уж читаете. Блонди упряма. Если есть за что поругать, она и поругает. Но, если есть за что похвалить — за ней не заржавеет.
Привыкайте к хорошему. Бло твердо знает — оно есть. И не стесняется поделиться им со всеми.
Жизнь — капризная штука. Все может измениться и поменяться. Но, что уже сделано, то сделано. И, что бы и как бы не изменилось в этой жизни, есть вещи, которые уже не изменишь. Романы, рассказы и стихи Андреем написаны, портал — работает, море не пересохло и лето — обязательно будет!
А ведь есть еще созданный Демоном мир — в романе «Отражение птицы в лезвии»! Но это тема для отдельной статьи. Которую я обязательно напишу. И даже проиллюстрирую оччень интересными фотографиями!
Если вы не боитесь — купаться ночью… читайте здесь…

Блонди об авторах Книгозавра. Наша Кошка Дженни

Кошка, поэт, писатель, человек, профессионал…
В каком порядке выстроить все эти слова?
Пусть Дженни сама решает, когда и в каком порядке кем ей быть.
О том, какая Джен кошка, Блонди уже писала. Как могла. Как увидела и почувствовала. Идите по ссылке:
Сказка для Кошек и Котов
О том, какой Дженни поэт?
Давайте сразу уточним, для кого поэты пишут. Можно ли хвалить или ругать стихи, не будучи литературным профи? Поэт сам — кого хочет видеть перед своими строчками — критика литературного или читателей?
Как читатель — скажу. Мне очень нравятся стихи Дженни. Они обманчиво просты, но живительно целебны, как родниковая вода. Простота их не от неумения, а от того уже более высшего, когда сложность отвергается. Часто подсознательно.
Хожу к ней читать стихи, как воды напиться. Не опьянеть, но утолить жажду. И — утоляю.
Какой Дженни писатель? И вот тут Бло начинает сердиться. Пусть Дженни меня простит. Начитавшись в сети огромного количества текстов разной степени слабости, когда хочется похвалить автора хотя бы за то, что он не делает ошибок в словах и умеет построить предложения, Бло вдруг натыкается на блестящую прозу. В количестве двух штук повестей и нескольких очерков. И парочки рассказов. Прочитывает, перечитывает, хохочет над приключениями Лизы, тонко грустит, наслаждаясь благородной изысканностью «Ловушки для бабочек»… И, разумеется, хочет еще!
А вот шиш вам! Долго приходится ждать этого самого еще, потому что Дженни, как и большая часть сетераторов — не профессиональный писатель. А профессиональный искусствовед и реставратор живописи. И, понимаете ли, реставрация живописи ей намного ближе, чем интересы неугомонной читательницы-почитательницы.
Нет в жизни счастья… А если и есть, то не полное.
Хоть и не полное, но — счастье Бло состоит в том, что Дженни — живой (во всех отношениях), солнечный и веселый человек. Что с некоторых пор они знакомы лично.
И еще кусочек счастья в том, что это дает возможность Бло всеми способами — от бессовестной лести до не менее бессовестного ворчания и неумеренных показных рыданий — всеми способами добиваться того, чтоб профессионал Дженни иногда, со вздохом, уступал место Дженни — поэту и писателю.
Как думаете, может, есть смысл похитить Кошку Дж, запереть в комнате с компьютером без интернета и наливать молоко в блюдце только в обмен на очередной рассказ или главу?
Если затрудняетесь с ответом, дорогой читатель, просто почитайте.
Я подожду. Поигрывая ключиком от будущей творческой мастерской…
Читать здесь

Блонди. Вселенский суржик Марии Деляновской

Случалось ли вам вдруг потерять смысл давно знакомого слова, такого, как «кровать» или «магнитофон»? Когда слово вдруг отслаивается от собственного значения и становится просто горстью букв и звуков? Горсть сухих осколков без цвета, запаха, звука и вкуса. Можно пытаться произнести это слово, пробовать его на язык, крутить и прикидывать по-разному, но заблудившийся смысл не приходит обратно, вместо него появляются пугающие отсветы других, посторонних смыслов. А потом все возвращается. Мы вспоминаем лингву и вздыхаем с облегчением — да, вот же он, смысл! Он здесь, и набор буковок снова становится предметом мебели, устройством для записи музыки и протча, протча…
Стихи Маши Делеановской сотворяются с точностью до наоборот. К набору букв и привычному смыслу Маша добавляет новые измерения. Она берет слово — просто слово, смотрит на него, поворачивает, подставляя свету различные грани смысла, и, смеясь и удивляясь, лепит. Лепит слово, как скульптуру. Но не только. Она соединяет новорожденные амулеты-слова нитями содержания. Украшает их таинственными рисунками. И вяжет из сотворенных слов кружева и сети, чтобы раскинуть их на экране монитора.
В сЕти обязательно попадутся читатели. Куда ж им деться? Даже если сначала они примутся недоумевать — зачем так? Зачем эти игры размерами, шрифтами, сменой языка посреди слова, внезапными цифрами, лишними буквами? Но «зачем» быстро теряет свой скучный смысл и перестает требовать объяснений. Какие такие объяснения, если сотворенные Машей формы (так хотелось уйти от модного слова, но какое лучше?) остаются перед глазами после того, как уходишь из ее раздела. После того, как выключаешь компьютер. И требуют произнесения, выпевая себя. Но, стоит их произнести, все, читатель, ты пропал. Ты будешь ходить и петь, улыбаясь и повторяя эти строки про себя. Совсем не удивлюсь, если ты будешь петь их вслух.
И, хотя ты и попался, беспечный читатель, мне тебя совсем не жалко! Не буду говорить, что я завидую тебе, потому что знакомство с Машиным миром тебе еще предстоит, и именно ты испытаешь всю прелесть новизны. Просто улыбнусь и скажу: «прогуляемся вместе, там, в мире Маши Делеановской еще много интересного, загадочного и прекрасного — хватит на всех!».
Интервью с авторами в планы не входило, но если сам автор говорит что-то о своем творчестве, это ценно. Поэтому добавим слова самой Марии Деляновской:
«Поправка лишь есть пока что одна:
«Она берет слово — просто слово, смотрит на него, поворачивает»
— Это просто, слишком просто … Фишка в том, что Слово оно само прыскает перед тобой ягодкой если ты ему спондравишься и оно захочет с тобой собой поделиться».
Читать здесь

Страницы 154 из 155« В начало...«151152153154155»

Чашка кофе и прогулка