РЕЦЕНЗИИ НА КНИГИ * ВСЕ О ЛИТЕРАТУРЕ * ЧТО ПОЧИТАТЬ? * КЛАССИЧЕСКАЯ И СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА * ОБЗОРЫ И НОВИНКИ

4. Публицистика

Статьи на общелитературные темы

Страницы 55 из 55« В начало...«5152535455

Андрей Корнев. Харьковские «безумцы»: городской миф

Люди обожают классифицировать себе подобных, это доказали еще древние греки, уверяя, что «человек – это двуногая птица без перьев, не умеющая летать». Пользуясь свободно трактуемой аналогией, мы можем заявить о том, что люди делятся на тех, кто создает мифы, и тех, кто им поклоняется. Есть, правда, и небольшая часть человеческого сообщества, по большей части различные «изгои» и «отщепенцы», которые пытаются развенчивать прочные стереотипы сознания, создавая «антимифы». Автор этих строк относится к последним, периодически испытывая прочность
старых мифов. Слава Богу, пока ему удавалось отходить в сторону при падении очередного мифа, ну, разве, посечет иногда осколками, в виде обвинений в «антипатриотизме», «космополитизме», «национализме», «субъективизме» (в зависимости от того, чей именно миф давал трещину).

Хотя, будем честными до конца, развенчание мифа порождает очередной миф, целые вселенные мифов, среди которых встречаются остывающие и ярко сияющие «солнца» со своими орбитами и шлейфами слухов и домыслов. Поэтому отбросим любые попытки классификации, и остановимся на аксиоме – человек нуждается в мифах. Особенно человек, рожденный в полисе, потомственный горожанин, воспринимающий культуру в целом, как миф.

Здравый ум (понимаем под этим природное здоровье, не свойственное потомственному горожанину), не приспособленный к гибкой системе сменяющихся общественных мифологем, часто не выдерживает смену очередной парадигмы и выходит из строя. Города наводняются сумасшедшими, кликушами, юродивыми и блаженными – еще одна, скорее бытовая, чем психиатрическая классификация разнообразных форм «заумной» жизни, то есть жизни, находящейся за гранью обычного среднестатистического «ума». За свою, более чем 300-летнюю историю (согласно официальному мифу), Харьков давал приют, и производил сам, немало асоциальных личностей, об этом говорит и наличие в городской «мифографии» одного из старейших и уважаемых «дурдомов» на Украине – Сабуровой дачи. Но, как и говорилось выше, автор не ставит задачу классификации как таковой, в том числе знаменитых харьковских «заумников» или же «дураков». В этом случае выбор был сделан произвольно, но не случайно, единственный принцип – реальное функционирование мифологизированных имен в современной городской среде Харькова. Так, путем жесткого субъективного отбора, автор остановился на троих асоциальных личностях, принадлежавших к различных мирам и эпохам.

Сковорода Григорий (1722-1794) – философ, писатель, богослов и учитель. Родился, провел большую часть жизни и отдал Богу душу на Украине. Учился в престижных, для своего времени, заведениях, бывал за границей. Точный маршрут его передвижений так и остался неизвестен, в числе возможных путей странника, называют Венгрию, Польшу, Италию, Германию и Австрию (в современных границах). Согласно полулегендарным сведениям, посещал лекции Иммануила Канта.

После долгих скитаний оказался в Харькове, где преподавал в духовном учебном заведении (Харьковский коллегиум), но был вынужден уйти, не смирившись с рутиной тогдашней церковной жизни. После этого, на протяжении 26 лет, был странствующим Учителем. Учил, в основном, своей философской системе, соединявшей античную философию и авторскую трактовку Библии. Значительное время проводил на Харьковщине, редко удаляясь за ее пределы. Здесь же и скончался, в имении одного из помещиков. Простыми людьми почитался как странник и святой человек.

Миф о Сковороде претерпел много изменений после смерти его реального носителя. Поначалу он бытовал в народном сознании и передавался в устных рассказах о «блаженном» человеке. Сохранявшийся в украинском крестьянстве значительный элемент средневекового восприятия мира, позволял существовать отдельным отклонениям от общепринятых норм, если они проявлялись в религиозно-этическом контексте. Именно так воспринимался Сковорода-странник, не имевший своего дома и имущества, фактически питавшийся подаянием и живущий «Христа ради». «Блаженный» – это человек не от мира сего, то есть не от материального мира. Он ненормален, поскольку не такой как все, но его ненормальность особого рода. Фигура Сковороды вписывалась в народную ментальность, благодаря формуле: «блаженный» = святой = Учитель.

Проукраинская харьковская интеллигенция 19 века знала Сковороду и по рукописным спискам некоторых из его произведений. Переработки стихотворных и прозаических творений Сковороды обыгрывались в молодой украинской литературе по левую сторону Днепра, способствовал этому и кружок национальной интеллигенции, сгруппировавшийся вокруг Харьковского университета. Благодаря архивным разысканиям известного харьковского ученого Дмитрия Багалея, литературное наследие Сковороды было опубликовано и введено в научный обиход. Самобытный украинский философ оказался столь привлекательной и неожиданной фигурой, что в начале ХХ века образ Сковороды привлек и российскую интеллигенцию, в период ее «модерновых» исканий, известных как «Серебряный век» русской литературы. Григория Сковороду стали называть «степным Сократом», «украинским Лейбницем», намекая на его значимость и для мировой философской мысли. Существует, также, небезынтересная версия о том, что Сковорода стал одним из прототипов образа Мастера в романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита».

Кстати, упоминание о романе Булгакова позволяет перебросить мостик и в советский период бытования памяти об «украинском Сократе». Не только Европе, но и нам самим еще мало известно о трагических событиях на Украине в 1917-20 годах. Понятно только одно, попытка создания независимого Украинского государства была «наколота» на штыки новой «ленинской» России. Проводя политику «российской» унификации всего населения Советской «империи», ее идеологи старательно отбирали «национальные образы», в то же время, дозируя их число и особенно социальную принадлежность. Среди таких образов, дозволенных для упоминания в качестве «украинской культуры», оказался и Григорий Сковорода. Конечно, предварительно его выхолостили, как и остальные образы, прошедшие «кастрацию» советской цензуры. И…Сковороды не стало, хотя о нем снимали фильмы, выпускали книги и даже ставили памятники.

Сковорода – разговорный вариант слова «сковородка». Мелкая, с загнутыми краями, круглая металлическая посуда для жаренья. [Налицо очевидная игра слов, когда фамилия Сковорода, полностью соответствует “сковороде”, как предмету кухонного обихода. Скорее всего, это прозвище, полученное кем-то из предков, что было частым явлением среди украинских казаков, особенно запорожских].

А вот здесь и начнется самое интересное для автора. Читателя, говорите? Да Бог с ним, с читателем. Главное, чтобы автор удовольствие получил, может тогда и читатель заинтересуется, скажет почти по-пушкински: «Ай да автор, ай да сукин сын!». Хотя вторую половину фразы, насчет сукиного сына, сказали бы наверняка. Потому — что за, почти 14 лет существования государства Украина, появились новые ярлыки и наклейки: Шевченко – Пророк, Сковорода – Святой (заметьте, не «блаженный», а с большой буквы). Что ж, молодое государство, творит свои мифы, но автор не желает участвовать в столь примитивном мифотворчестве. Страшно подумать, он на Святого, да со сковородкой. А что делать, если мы действительно стремимся к демократии (как нас уверяют), то миф имеет право идти, как вздумается, ходить вольно сам по себе. И бродит по Харькову миф Сковорода в образе «сковородки».

Начало свое он берет в школе, где, как раз средний возраст, самый смешливый и «зубастый», впервые слышит от своих учителей истории и литературы – имя «Сковорода». И возникают, пусть иронические, но естественно приятные ассоциации, (тем более во время урока, когда ты не волен, скован в движениях и уже оттого голоден) с домом и сковородкой, на которой шипит нечто вкусненькое. И Сковорода сразу становится своим, близким, домашним. Правда вот философией здесь и не пахнет, наоборот, забавная фамилия при забавном человеке. Что же, и это справедливо, поскольку у настоящего Сковороды была «чудная ужимка и чудная гримаса», он «робко озирался назад, будто страшась погони и что-то ворчал» [1]. Учителя на уроке, конечно, об этом не говорят, не нарушая образ Святого, но фамилия скажет сама за себя.

Забавное хорошо запоминается. Художник Шишкин (от «шишка» — плод хвойного дерева), понятно, лесные пейзажи рисовал. Пушкин (от «пушка», в комментариях не нуждается), хорошее слово, крепко стреляет. А у нас в Харькове – Сковорода. Понятно? Понятно! И запоминают крепко, и, выходя в реальный город, продолжают сталкиваться с мифом уже в свободном режиме. Григорий Сковорода был Учителем, логично, что Харьковский педагогический университет носит его имя. В быту так и говорят: «Ты куда? В Сковороду. Ты сейчас где? В Сковороде». Если же совсем по-простому, то в «Сковородке».

Под стенами древнего Покровского монастыря в Харькове стоит памятник Григорию Сковороде. Место хорошее, народ сидит вокруг по лавочкам, детишки играют. Спроси, почти каждого – ответят, что памятник Сковороде. Глубже, копни, там сложнее. Иногда, кроме забавной фамилии и не вспомнят ничего, но все равно будут гордиться, что жил такой в Харькове, ведь памятники кому зря не ставят. А в другой раз и расскажут тебе и про Сковороду, и о том, что проект памятника, в советские времена, предложил выдающийся, можно сказать уникальный человек, скульптор, кинорежиссер и писатель Кавалеридзе. Памятник должен был стоять в Киеве, но смущала книга в руках украинского философа. Кто-то из грамотных советских чиновников вспомнил, что из книг с собой Сковорода носил только Библию. И не прошел бдительных цензоров уже готовый макет памятника работы Кавалеридзе. Долго хранился на задворках, пока история эта не была подзабыта и харьковские чиновники (тоже, по-своему, патриоты города) выпросили работу Кавалеридзе для Харькова, а в Киеве поставили памятник «другому» Сковороде, который «из народа». Если миф актуален, если его не забывают, он порождает новые мифы о себе. «Блаженный» Сковорода всегда остается актуальным для Харькова, и не беда, что его восприятие начинается со сковородки.

И еще. Село, в котором умер Сковорода, сейчас называется Сковородиновкой, есть там и музей нашего «степного Сократа» и надгробие со знаменитым афоризмом украинского философа: «Мир ловил меня, но не поймал» [2]. Нет, не страшны такому человеку ни ярлыки, ни прозвища. И название у села хорошее получилось, веселое. Зачем скорбеть о человеке, которого не поймал мир? В конце концов, будду можно назвать и кастрюлей, он не обидится.

Велимир (Виктор) Хлебников (1885-1922) – в литературных словарях обозначен как «русский, советский писатель». Если бы такое определение прочел сам Хлебников он, скорее всего, не понял о ком идет речь. В этом случае, формально хронологические рамки творчества не совпадают с масштабом творца. Хлебникову посчастливилось жить и вовремя умереть, в «сумасшедшую» эпоху, включившую закатный отсвет «великой русской литературы» и революционное преобразование слова как такового, его функции и назначения. Остальное, в том числе политическая революция, войны, потрясающее по жестокости насилие, установление новой коммунистической идеологии, оставалось дорогой, по которой брел Поэт Хлебников, а никакой не «русский, советский писатель». Дорога эта неоднократно приводила Хлебникова в Харьков, бывало, здесь он задерживался и надолго, то у знакомых, то в сумасшедшем доме. Среди его бесконечных блужданий от Петербурга до Ирана, Харьков оставался для Хлебникова городом-приютом, одной из немногих точек на карте, где он мог остановиться, и где о нем помнят до сих пор.

В одном из харьковских издательств, под патронатом Сабуровой дачи (уже упоминавшийся ранее знаменитый «дурдом»), вышла любопытная книга, «История психоанализа в Украине» [3]. Среди прочих выдающихся «психов», в ней есть очерк и о Велимире Хлебникове. Согласно направленности издания, в конце очерка Хлебникову ставится медицинский диагноз: шизофрения с параноидным синдромом. Наверное, это справедливое заключение, но слишком сложное для людей, далеких от психиатрии, и также мало относится к Хлебникову, как и «русский, советский поэт». В народе таких людей обычно называли «юродивый» или еще короче «юрод» в смысле «урод». [Проклятая привычка классифицировать, ведь автор давал слово не прибегать к расстановке по полочкам названий и понятий, но не удержался]. Так вот, «юродивый» в чем-то похож на «блаженного», но эта особенная разновидность «зауми». Похожесть, в отказе от внешнего, наносного, прежде всего в самом прямом материальном смысле.

Есенин и его приятель Мариенгоф, представлявшие литературное направление «имажинизм», совершили «прогулку» в Харьков, в голодном и холодном 1920 году. Наведавшись в гости к Хлебникову, они застали Велимира в огромной пустой комнате, всю обстановку которой составляли железная кровать без матраца и табурет. Смущенный «блестящими» московскими гостями, Хлебников пробормотал: «…комната вот… прекрасная… только не люблю вот… мебели много… лишняя она… мешает… и спать бы… вот можно на полу… » [4].

Но это внешнее юродство неудивительно для коренного горожанина, оно встречается и сегодня в маргинальных слоях. Куда важнее юродство внутреннее, составлявшее содержание не только поэзии, но жизни Председателя Земного шара. Именно так называли Велимира, после его «посвящения» на сцене Харьковского городского театра, теми же «циниками» Есениным и Мариенгофом. Их символическое действо, точнее лицедейство, было воспринято Хлебниковым вполне серьезно и оттого трагически, с настоящими слезами обиженного ребенка.

И все-таки, чем отличается «юродивый» от «блаженного»? Тем, что он стоит вне законов морали, его действия не подлежат привычной оценке. Один из наиболее показательных эпизодов подчас фантастических перемещений Хлебникова, его блуждание в безлюдной степи с таким же неприкаянным поэтом в качестве спутника. У товарища открылась «горячка», в полубреду, умирающего, Хлебников, не колеблясь, оставил его в степи. Но поэт выжил, и судьба снова столкнула его с Председателем Земного шара. Велимир спокойно заметил: «Я нашел, что степь лучше отпоет, чем люди. Сострадание, по-вашему, да и, по-моему, ненужная вещь» [3]. Сострадание удел «блаженного», «юродивый» равнодушен к своей и чужой жизни, он принадлежит параллельному миру, существуя исключительно в «музыке небесных сфер». Свою смерть, как и жизнь, Хлебников встретил в дороге, хотя у него хватило сил добрести до жилья.

Хлеб – пищевой продукт, выпекаемый из муки. [В русской транскрипции фамилия Хлебников воспринимается естественным производным от слова “хлеб”.]

Меня долго учили ценить хлеб, наверное, потому, что моей маме и моим близким пришлось хлебнуть голодного послевоенного детства. [Поймал себя на том, что впервые непроизвольно сбросил маску «автора», обозначив «я». Значит, пришло время говорить о лично важном]. В советском обществе «двойных стандартов» домашние моральные установки подвергались постоянным испытаниям. Мои школьные приятели на перемене гоняли вместо мяча круглую булочку, я не принимал в этом участия, но и не вмешивался. Я, как и большинство, жил двойной жизнью.

Для «юродивого» понятие «двойной жизни» также бессмысленно, как и сострадание. Мы были сыты, но гнались за материальными благами, они были голодны, но исповедовали принцип «не хлебом единым жив человек». Хлебников и есть такой «хлеб». Он не является предметом первой необходимости, его можно сыто пинать ногами. Еще меньше нуждаются в таком «невещественном» хлебе, когда речь идет об элементарном выживании. Может быть поэтому, в отличие от Сковороды, имя Хлебникова отсутствует в массовом сознании харьковчан.

Но Председатель Земного шара все-таки остается одной из харьковских мифологем в той среде, которая всегда будет жить не только хлебом насущным. Даже в самые отчаянные и страшные минуты лихолетья в Харькове всегда находились такие люди. Именно они проявляли сострадание к «юродивым», именно они хранят память о Велимире Хлебникове. Совсем недавно автор узнал, что в бывшем селе (ныне пригород) Красная поляна создают музей на основе «дачи Синяковых». Дача эта, была знаменитым в Харькове богемным пристанищем в начале 20 века, здесь подолгу гостил-жил Хлебников и вот он снова возвращается в знакомые места. Здесь ему было, конечно, значительно лучше, чем на «Сабуровой даче», куда он попал осенью 1920 года, вроде бы скрываясь от принудительной мобилизации в «белую армию», вербовавшую «добровольцев» для борьбы с большевиками. Тем не менее, в сумасшедшем доме его приняли как «своего», как пациента. А уж из «дурдома» Хлебникова вытянул… революционный следователь, когда большевики вновь заняли Харьков. На вопрос следователя, опасен ли для общества «сумасшедший» Хлебников, главврач «Сабуровой дачи» ответил предельно точно: «Скорее общество опасно для него… Он плохо защищен и слишком раним».

И все-таки, честный ответ врача мало подходит для «юродивого» Хлебникова. Общество может принимать «юродивых» или уничтожать их по идеологическим причинам и просто под «горячую руку», но опасным для «юродивого» быть не может. «Юродивые» всегда стоят за пределами общества и спокойно созерцают наш муравейник откуда-то со стороны и сверху. Наверное, и в сознании Председателя Земного шара, Харьков выглядел неким пятнышком, вроде «космического» фото, проглядывающим в белых и черных завихрениях грозовых циклонов. Будем ли мы, человечки-букашки, видны ОТТУДА? Вряд ли.

Хлеб, по которому ползают муравьи, отщипывая крошки, тоже видится им холмом.

Митасов – родился в середине прошлого века. Умер от туберкулеза в одной из психиатрических клиник г.Харькова в самом конце 1999 года. Его роман с жизнью счастливым не был, а уж иллюстрации к нему и подавно. Да и вряд ли то, что вы видите, можно назвать иллюстрациями, — скорее, это пространство самого романа. Пространство жизни. Свидетельство существования столь откровенное, что меня не покидает чувство стыда всякий раз, когда я смотрю на эти фотографии, и столь сильное, что поневоле задумываешься о смысле всего, что делаешь сам. Поражает его безудержность и та нечеловеческая цена, которая стоит за ней. Становится страшно и понимаешь, что иначе нельзя, а если и можно, — то зачем? (Павел Маков)

Завершает разговор о харьковских «безумцах» личность, действительно стоящая вне любых попыток классификации. Собственно, говорить об этом человеке заставила его квартира, жилище, обиталище. О существовании «нехорошей квартиры» в Харькове автор услышал уже после того, как она, фактически, прекратила свое «иное» существование. В отличие от знаменитой «булгаковской» квартиры на Патриарших прудах, о ней знали немногие, хотя она и обогащала городской фольклор в масштабах отдельно взятого района. Сообщать ее координаты сейчас, тем более бессмысленно, поскольку там сделан капитальный ремонт и живут другие люди, наверняка желающие как можно быстрее забыть о ее предыдущей истории. Однако миф о «квартире Митасова» оказался живуч, более того, он существует как некая визуальная данность, зафиксированная в документальном жанре известным художником и куратором визуальных выставок Павлом Маковым, который продемонстрировал авторскую видеосъемку квартиры Митасова в рамках всеукраинского фестиваля «Культурный герой » (Харьков, 2002), сопроводив своим комментарием.

Несмотря на то, что автор также входил в пресс-службу фестиваля и освещал именно харьковский тур (фестиваль проходил в разных городах Украины, перемещаясь по заданному маршруту), в силу насыщенности мероприятий, проходивших одновременно в разных точках города, лично присутствовать на видеопоказе не удалось. Тем интереснее было на следующий день услышать рассказы очевидцев, преимущественно молодежной аудитории. По сути, это был очередной этап мифологизации реально существовавшего явления.

Много позже автору представилась возможность встретиться с Павлом Маковым и поговорить о митасовской квартире [5]. И, поскольку дальнейшее описание нашей встречи предполагает личностный аспект, нелепо продолжать писать о себе в третьем лице. Игра в «не-я» и раздвоение личности завершается, «автор» становится мной, чтобы оставаться собой уже до конца этого очерка.

Итак, я подошел к встрече, с уже сложившимся собственным представлением о «нехорошей квартире» и ее жильце. Вот то немногое, чем я располагал, и что дорисовало мое собственное воображение. Последнее особенно важно, поскольку речь идет о формировании принципиально новой мифологемы в городской среде.

Жил в городе Харькове странный человек по фамилии Митасов. Его настоящей биографии никто не знал, многие считали его обычным сумасшедшим, но немало было и тех, кто видел в Митасове творца, носившего личину юродивого. Почву для подобных слухов и разговоров давали многочисленные надписи, которые Митасов оставлял на стенах домов. В этих, на первый взгляд бессвязных, наборах слов, иногда проскальзывал второй смысл, некий подтекст, как будто намекавший на несогласие автора надписей с политическим режимом и обществом, его породившим: «Помогите я не цель, вызываю, огонь, на, себя»; «Ленин зделал всем укол в голову. Где. На земле» (сохраняется написание и пунктуация оригинала). Следует учитывать, что сведения и слухи о Митасове циркулировали в среде городской богемы, прежде всего художников. Кто-то пытался завести с ним более близкое знакомство, знали, что он живет в огромной коммунальной квартире старой застройки вдвоем с матерью, практически как отшельник. В свою квартиру он никого не допускал и, тем не менее, откуда-то было известно, что все пространство коммуналки, из которой практически выехали остальные жильцы, также заполнено надписями. В городе, где в свое время жил и преподавал Григорий Сковорода, известный своими философскими высказываниями-парадоксами («Мир ловил меня, но не поймал»), фигура Митасова выглядела знаковой, продолжающей некую традицию поиска космической гармонии человека и окружающего мира. Из этой же серии представление о Митасове-шамане, кружившемся и выкрикивающим слова-символы под проливным дождем. (А.Корнев Из представлений и фантазий.)

Да именно так, я был в плену у легенды, дополняя отдаленные отголоски рассказов о Митасове культурологическими домыслами. Собственно, поэтому, я оказался в своеобразной контроверзе с Павлом Маковым, подлинным «биографом» квартиры Митасова.

Маков назначил мне встречу в мастерской и наша беседа состоялась, хотя я услышал вовсе не то, что ожидал услышать. «Не думаю, что подобная тема нуждается в дальнейшем тиражировании», — такова была первая реакция Павла Макова, после которой мне оставалось разве что извиниться за незваное вторжение и откланяться. Но на самом деле Павел не уходил от беседы, а излагал свою точку зрения. Сложность возникла из-за того, что мы по-разному оценивали предмет разговора.

«О Митасове и его квартире я узнал лет за десять до смерти этого человека в 1999 году. На протяжении всего времени мое отношение к данному явлению менялось от восторга коллекционера, «кладоискателя», к пониманию того, что вещи, подобные квартире Митасова, нельзя превращать в фетиш или музей. Кроме того, я не считал себя вправе вторгаться в частную жизнь другого человека. Только после известия о смерти Митасова я, с разрешения его родственников, попал в квартиру и провел там видео- и фотосъемку. Скажу честно, что эта огромная семикомнатная квартира, полностью покрытая граффити ее хозяина, произвела на меня очень тяжелое, жуткое впечатление. Про такие места обычно говорят: сколько попов не приглашай, все равно не высвятишь. Даже не представляю, как там живут другие люди, кажется, что и три ремонта не в силах вытравить эту гнетущую атмосферу. Если в молодости Митасов и мог казаться нам чем-то вроде свободного творца, то после посещения квартиры не остается никакого сомнения, что Митасов был настоящим сумасшедшим, тяжело душевнобольным человеком.

Именно поэтому повторюсь, что его жизнь и эти надписи ни в коем случае нельзя рассматривать как искусство. Скорее своеобразный дневник душевнобольного и я подходил к этому как к дневнику. Тем более что я в то время занимался проектами «арт-книги» и граффити Митасова служили всего лишь материалом для различных визуальных поисков. Именно для этой цели я и проводил съемки в его квартире, и никаких других мыслей у меня не было. Его родственники готовы были отдать оставшиеся после него вещи, можно было просто забрать их и вывезти, но я к этому не стремился. Очень немногое, в том числе дневник матери Митасова, также душевнобольной женщины, я передал в Киеве в Центр реабилитации душевнобольных. Там есть специалисты, для которых они могут действительно представлять интерес и, кроме того, у них есть профессиональный иммунитет к подобным вещам, а у меня его нет.

Так что городская метафизика здесь совершенно ни при чем. Конечно, в истории с Митасовым отражается и некий срез общества, определенной эпохи, но при всем том, это трагедия отдельно взятой семьи, я сомневаюсь, что необходимо ее широко тиражировать. Насчет показа видеоматериала и слайдов по квартире Митасова в рамках фестиваля «Культурный герой», то первоначально такой показ не планировался. Я был приглашен в качестве независимого эксперта, и мои товарищи просто попросили показать отснятый материал молодым художникам. Для молодых ребят, наверное, важно увидеть, что жизнь сложна, нельзя ее разменивать в погоне за престижностью, тиражированием своих работ. Что касается экзальтации по поводу «художественной ценности» граффити Митасова, которая возникла у отдельных лиц, присутствовавших на просмотре, то я этого совершенно не приемлю». (Павел Маков. Из беседы в мастерской.)

В разговоре с Павлом мы не раз затрагивали общую канву культуры ХХ века и в целом сходились на том, что во многом она базировалась на интересе к деструктивным проявлениям человеческой натуры: суициду, насилию, шизофрении. Готовясь к беседе с художником (подчеркну это слово) Маковым я подготовил и вопрос о теоретической возможности создания на Украине «музея-квартиры Митасова», однако и по этой проблеме обнаружились наши расхождения или, скорее, различный подход. В самом вопросе я допускал возможность создания подобных музеев, а Павел придерживался иного мнения.

«Видите ли, на Западе существуют целые коллекции, составленные из произведений искусства, созданных душевнобольными, особенно этим увлекаются немцы. Я упоминал о Киевском центре реабилитации, они тоже проводят выставки картин своих пациентов, но для меня лично важна мотивация. Киевляне пытаются вылечить больных через процесс творчества, их миссия гуманна, а за выставленными полотнами действительно стоит процесс излечения, возвращения в общество. Квартира Митасова, совершенно обратный вариант, процесс полного распада личности. Я понимаю, что при желании мог бы эксплуатировать на Западе, полученный в квартире Митасова материал, и даже получать за это немалые деньги. Но мне это не нужно, у меня есть свое собственное имя как художника. К тому же у нас другой менталитет и нам не хватает просто элементарной культуры, а деструкция, «чернуха», ее и так чересчур много в нашем обществе». (Павел Маков. Из беседы в мастерской.)

Безусловно, я не мог не согласиться с последним утверждением Павла, но меня не покидало ощущение, что в нашей беседе еще не прозвучало самое главное, что определяет общественный интерес к митасовской квартире и что, в конце концов, привело меня в мастерскую Павла Макова.

И тут я, что называется, перешел на личности, а попросту стал говорить о личном. О том, что для меня любой город пуст без мифа, без легенды, хотя, на мой взгляд такой фатальной пустоты просто не бывает. Даже, казалось бы, в «бескорневых» населенных пунктах, можно обнаружить приметы городской мифологии, а если их нет, то их стоит придумать. Так, в каждом «порядочном городе» просто обязана быть такая фигура, как «городской сумасшедший». При этом вовсе не обязательно знать и тиражировать его подлинную биографию. Например, тот же Митасов вполне пригоден для превращения его фигуры в городскую мифологему, в творца-безумца. Его уличные граффити давно переросли рамки реальной личности, а мальчишки тиражируют их на стенах домов, что гораздо приятнее, нежели ненормативная лексика. Без мифа городская культура мертва и Харьков нуждается в мифотворцах и мифотворчестве.

«Вот с этим я полностью согласен. Миф необходим, есть страны (Египет, Греция), которые кормятся за счет мифов. Однако сама по себе личность не в состоянии создать миф, следует создавать вокруг этой личности определенную среду и для этой цели вряд ли подойдет Митасов. А ведь в Харькове были и есть настоящие личности, которые достойны создания вокруг них определенного культурного пространства. Назову всего лишь несколько имен представителей визуального искусства, которые принесли и приносят Харькову, без преувеличения, мировую известность: Василий Ермилов, Борис Михайлов, Борис Косарев. Есть и архитектурные сооружения, достойные мифотворчества, казалось бы, уже классические примеры с Госпромом, на самом деле функционируют преимущественно в среде специалистов. Положительные мифы должны культивироваться в общественном сознании».(Павел Маков. Из беседы в мастерской.)

По идее, где-то в этом месте должно было появиться очередное отступление-примечание, но словари здесь бессильны. С фамилией «Митасов» у каждого возникают свои личные ассоциации. Мне, например, вспомнился царь Мидас, тактильно изменявший мир вокруг себя, простым прикосновением рук. Причем это происходило помимо его воли, как дар богов, ставший наказанием. Не стану спекулировать на дальнейших рассуждениях о безумии, как страшном «даре» или расплате за творческий дар. Все это мифы культуры и сама культура, давно перешагнувшая размытую грань между реальным и воображаемым. Пространство мифа, окружающего нас, настолько плотно, что мне даже не нужно мучительно подыскивать ту единственную заключительную фразу, которая станет многозначительным многоточием к теме городской мифологии. Я просто вспомнил, что уже после встречи с Павлом Маковым, на одном из киосков, приютившихся в тени исполинского здания Госпрома, прочел надпись, выведенную мелом: «Митасов век».
Андрей Корнев, журналист портала Хайвей
Литература:
1. Галинская И.Л. Загадки известных книг. – Москва: Наука,1986.
2. Яворницький Д.І. Григорій Савич Сковорода // З української старовини. – Київ: Мистецтво,1991.
3. История психоанализа в Украине. – Харьков: Основа,1996.
4. Мариенгоф А. Роман без вранья. – Київ: Мистецтво,1990.
5. Корнев А. Квартира Митасова: миф в городской среде // Ватерпас. – 2002. — № 42. – С. 60-63.

Андрей Корнев. Арап Петра Великого

Практически каждого нормального человека в той или иной мере интересует родословная. Но если человек знаменит, его родословная интересует всех. Данное утверждение безусловно относится и к Александру Сергеевичу Пушкину.
Практически каждого нормального человека в той или иной мере интересует родословная. Но если человек знаменит, его родословная интересует всех. Данное утверждение безусловно относится и к Александру Сергеевичу Пушкину. Подыскивая новую тему, чтобы удивить избалованного русского читателя (и конечно же — критика), Александр Сергеевич вспомнил о собственной родовой истории. Еще бы, прадед Ганнибал, природный негр и крестник самого Петра 1- каков сюжет для писателя-романтика, к тому же увлеченного отечественной историей. И Александр Сергеевич бросился по родственникам, чтобы разыскать документальные свидетельства о жизни прадеда. На его (и наше) счастье еще был жив один из сыновей Ганнибала Петр Абрамович, 83-летний старик, одиноко проживавший в своем поместье. По сведениям Пушкина у него должна была храниться биография легендарного прадеда, написанная еще в 18 веке. И в 1824 году Александр Сергеевич отправляется в имение своего двоюродного деда.

Петр Ганнибал, родной сын «арапа», принял внука настороженно. Что можно ожидать от от этой новомодной молодежи: сюртуки вместо военных мундиров, отпустили бакенбарды, начальство не почитают. Но после того, как Александр Сергеевич не поморщясь опрокинул с дедом по чарке водки, Петр Ганнибал подобрел и передал внуку Пушкину редкий фолиант. Итак, откуда же появился в России «арап» Абрам?

Его настоящее имя Ибрагим. Известно, что он родился в Абиссинии, в одном из небольших африканских княжеств на границе современных Эфиопии и Судана. Как говорится в биографии, Ибрагим был 19-м сыном местного князька. Сувереном африканского княжества являлась могущественная Османская империя, которая держала под бдительным контролем своих вассалов. Для этого использовался испытанный на Востоке прием — наличие знатных заложников. Их удерживала метрополия, на всякий случай, чтобы казнить в случае непослушания колонии, а может быть и посадить на трон, в качестве марионеток. Судьба сыграла в орлянку, Ибрагим, с одним из старших братьев, были отправлены заложниками в Турцию.

Как и полагается в историческом детективе, в это же самое время, русский посланник в Турции получил распоряжение царя Петра: доставить в Россию двух смышленых «арапчат». В самом распоряжении нет ничего удивительного. Царь Петр любил всякие диковины, он охотно платил деньги и за камни-минералы, и за уродцев-«карлов», ну а негритята или «арапчата» (как их называли на Руси) были тогда в моде при всех европейских дворах.

И все-таки здесь присутствует какая-то загадка. Этих негритят можно было купить в Турции хоть несколько десятков. Но из столицы Османской империи увозят почему-то именно Ибрагима и его брата. Вывозом братьев занимается лично Петр Андреевич Толстой. С одной стороны, это очередная ирония неугомонной Истории. Действительно, похищением прадеда Пушкина руководит прапрапрадед Льва Толстого. Однако, важнее, в данном случае, что это действительно было похищение. Петр Толстой, по ведомству Петра 1, занимался самыми секретными операциями, по-нашему разведкой и контрразведкой. Позже именно Толстой возвращает в Россию беглого царевича Алексея, опального сына российского самодержца.

Ибрагима с братом, тайно вывозят из Турции и опасаясь быть захваченными на море посланной погоней, переправляют через Балканы, Молдавию и Украину. Хотя я и не Эдвард Радзинский, но позволю высказать предположение. Турция — давний враг России, они беспрерывно воюют. Последняя, ко времени описываемых событий, война завершилась в 1700 году, но Петр 1 снова не смог закрепиться на Черном море. Похищение двух знатных заложников в 1703 году было свидетельством войны психологической, которую продолжали вести две империи. И весьма примечательно, что двух чернокожих выходцев с мусульманского Востока, Петр крестит, переводя в христианство.

А далее судьбы братьев расходятся. Старшего окрестили Алексеем Петровым, карьеры он не сделал и через 12 лет после приезда в Россию числился гобоистом Преображенского войска, к тому же женатым на крепостной. Зато меньший попал в свиту Петра, а исключительная личность русского монарха несомненно отражалась на его ближайшем окружении. Крещеный негр Ибрагим (Абрам) повсюду следовал за своим повелителем. Собственно тогда его никто не называл Ганнибалом, да и Абрамом звали редко. В честь крестного его именовали Петром Петровичем Петровым — трижды воспроизведенное звучание царского имени. За право ношения царского имени приходилось соответственно «платить», а после смерти Петра и расплачиваться.

Абрам Петров сопровождал крестного и в Полтавской битве и в морском сражении при мысе Гангут. Каких только известных людей не перевидал петров негр в скитаниях дорогами войны и мира. В 1717 году Петр 1 уже в Париже, в составе царской миссии конечно же и чернокожий Абрам. Царь решил на время расстаться с полюбившимся смышленым «арапом», однако причина «зело» серьезная. Абрам Петров оставлен для учебы и поступил под начало герцога Дю Мена, начальника французской артиллерии. Больше всего на свете Петр любил учиться и оказывал сие благодеяние лучшим своим подданным. Правда в 18 веке не всяк мог оценить подобную награду. Абрам Петров оценил милость и когда через 5 лет черного капитана французской армии призывают снова в Россию, особой радости не выказывает и старается всячески оттянуть возвращение.

Петр 1 болен и раздражителен, ему остается всего два года жизни, а вместе с его смертью, кажется, наступает другая эпоха, с людьми иного склада. Начиналась нешуточная борьба за императорский престол и такой же петровский выдвиженец Меньшиков начал удалять из Петербурга вчерашних товарищей, «птенцов гнезда петрова». Абрам Петров показался Меньшикову опасным. К тому времени он уже получил фамилию-прозвище Ганнибал, в духе петровских маскарадов. Никто серьезно не думал, что он имеет реальное отношение к выдающемуся африканскому полководцу древности, вгонявшему в страх римские легионы. Но ведь и Меньшиков когда-то торговал пирожками, а Ганнибал и, правда, знатного рода и даже получил личный герб: слон под короной. И отправился Абрам Петрович Ганнибал в далекую Сибирь, в чине майора, укреплять русскую границу с Китаем, строить форты и крепости.

Фантасмагория, достойно завершившая петровские преобразования. Впрочем, путешествие в Сибирь, возможно, спасло Ганнибала от худшего. В столице империи кровь лилась уже рекой. Очередная претендентка на престол Анна Иоановна, с помощью своего фаворита Бирона, вернула страшное «слово и дело», за которыми стояли пытки и казни. Негру «преклонных годов» пришлось выучить и эстонский язык (хотя на нем и не разговаривал Ленин). В 1731-33 годах майор Ганнибал преподает в гарнизонной школе крепости Пернов (Пярну). Затем подает в отставку и проводит 7 лет в небольшой деревушке, верстах 30-ти от Ревеля (ныне Таллин).

Политическая неразбериха совпала у Ганнибала с неурядицами в личной жизни. Первая жена Евдокия Андреевна, родила «арапу» белую девочку. Кровь предков взыграла в африканце. Заподозрив супругу в измене, Ганнибал «бил несчастную смертельными побоями необычно». Евдокия (полугречанка по происхождению) в свою очередь возненавидела «арапа» и, вроде бы, пыталась его отравить. Хотя история об отравлении могла понадобиться Ганнибалу для получения официального церковного развода. Несчастная Евдокия была отправлена в Тихвинский монастырь, а дочь Поликсену Абрам Ганнибал поддерживал материально, но видеться с ней не любил.

На эстонской земле Абрам Петрович женился вторично. Его жена, эстонка немецкого происхождения, родила «арапу» 4-х сыновей и двух дочерей «нормального» черного цвета. Тем не менее, Ганнибалу предстояло встретить еще один взлет в своей жизни. После целой череды дворцовых переворотов на троне, в конце концов, воцарилась дочь Петра 1 Елизавета. Она возвращает из ссылки уцелевших сподвижников отца. Абрам Петрович также среди возвращенных, он получает чин генерал-аншефа и возможность возглавить строительство важнейших фортификационных сооружений в российской империи. По отцовской дорожке пошли и сыновья.

Ганнибал пережил и свою последнюю благодетельницу Елизавету. Генерал-аншеф русской императорской службы, кавалер орденов святого Александра Невского и святой Анны, владелец десятка имений и 1400 крепостных душ, умер в 1781 году. До дня рождения Пушкина оставалось почти 19 лет.

А. Марин (Корнев)
автор портала вольной журналистики Хайвей

Суждение и осуждение

Отрывок из книги Э.Канетти «Масса и власть»

«Плохая книга», говорит кто-нибудь, или «плохая картина», и кажется, будто он высказывается о сути дела.
Стоит начать с явления, знакомого всем, с радости осуждения. «Плохая книга», говорит кто-нибудь, или «плохая картина», и кажется, будто он высказывается о сути дела. Между тем выражение его лица свидетельствует, что говорит он с удовольствием. Ибо форма выражения обманывает, и скоро высказывание переносится на личность. «Плохой поэт» или «плохой художник», следует тут же, и это звучит, как будто говорят «плохой человек». <br> Каждому нетрудно поймать знакомых и незнакомых, себя самого на атом процессе осуждения. Радость отрицательного суждения всегда очевидна. Это жесткая и жестокая радость, ее ничем не собьешь.<br> Приговор лишь тогда приговор, когда в нем звучит этакая зловещая уверенность. Он не знает снисхождения, как не знает осторожности. Он выносится быстро; по своей сути он больше подходит к случаям, когда не требуется размышления. Его быстрота связана со страстью, которая в нем чувствуется. Безусловный и быстрый приговор это тот, который вызывает на лице произносящего его выражение удовольствия. <br>В чем суть этого удовольствия? Ты что-то от себя отстраняешь в худший разряд, причем предполагается, что сам ты принадлежишь к разряду лучшему. Унижая других, возвышаешь себя. <br>Естественным и необходимым считается наличие двоякого рода ценностей, противопоставленных друг другу. Хорошее существует всегда постольку, поскольку оно возвышается над плохим. Что считать хорошим, а что плохим, определяешь ты сам. Таким образом ты присваиваешь себе власть судьи. <br>Ибо это лишь кажется, что судья стоит между двумя лагерями, на границе, разделяющей добро и зло. Сам-то он в любом случае относит себя к лагерю добра; право исполнять эту должность основано в значительной мере на его безусловной принадлежности к царству добра, как будто он там и родился. Он, так сказать, судья по природе. Его приговор имеет обязательную силу. Судить он должен о вполне определенных вещах на основании приобретенного опыта. Он много знает о добре и зле. <br>Но и те, кто не являются судьями, кому никто не поручал эту роль, да при здравом рассудке и не поручил бы никогда, постоянно позволяют себе изрекать приговоры о чем угодно. Для этого отнюдь не требуется быть специалистом: по пальцам можно пересчитать тех, кто воздержался бы от приговора из чувства стыда. <br>Болезнь осуждения одна из самых распространенных среди людей, ей подвержены практически все. Попытаемся вскрыть ее корни. <br>Человеку присуща глубокая потребность разделять всех, кого он себе только может представить, на группы. Подразделяя неопределенную, аморфную совокупность людей на две группы, он придает им нечто вроде плотности. Он группирует их, как будто они должны друг с другом бороться, он их обособляет и наделяет враждебностью. Такими, как он их себе представляет, какими он хочет их видеть, они могут друг другу только противостоять. <br>Суждение о «добре» и «зле» древнейшее средство дуалистической классификации, отнюдь не совсем, однако, абстрактной и не совсем мирной. Между тем и другим предполагается напряжение, и судящий создает и поддерживает это напряжение. <br>В основе этого процесса тенденция образовывать враждебные орды. Конечным же результатом должна стать военная орда. Распространяясь на другие всевозможные сферы жизни, тенденция как бы разбавляется. Но даже если она проявляет себя мирно, даже если она выражается всего в одном-двух осуждающих словах, все равно всегда существует потенциальная возможность довести ее до активной и кровавой вражды двух орд. <br>Каждый, будучи связан в жизни тысячью отношений, принадлежит к многочисленным группам «добра», которым противостоит столько же групп «зла». Нужен только повод, чтобы та или другая из них, распалившись, стала ордой и набросилась на враждебную орду, пока та се не опередила.<br> Тогда мирные на вид суждения оборачиваются смертными приговорами врагу. <br>Тогда границы добра четко обозначаются, и горе носителю зла, который их переступит. Ему нечего делать среди носителей добра, он должен быть уничтожен.

Андрей Корнев. IN VINO VERITAS: алкоголь в жизни Великих

«Мудрому на здоров’я, дурню на безголов’я»
( Народна мудрість)

Хорошо бы согласиться с народной мудростью, но в жизни все гораздо сложнее. Бывало, что люди безусловно неглупые, буквально теряли голову под воздействием коварного алкоголя. Но при этом во все времена у разных народов существовали правила культурного пития. И то и другое заслуживает внимания, первое — как предупреждение , второе — как здоровая традиция. Значит не будем спорить с народной мудростью, а обратимся к фактам.

Древние греки — тоже «человеки»

«Истина в вине» — выражение популярное в латинском варианте (вынесенном в заголовке), на самом деле имеет греческие корни. Впервые его приводит древнегреческий поэт Алкей в качестве распространенной народной поговорки. Еще бы, греки знали не только истину, но и толк в вине. Богатство древней Греции, ее реальное благосостояние зависело от оливы — оливковое масло, и винограда — божественный напиток. Подобно Одиссею, весьма своеобразно познакомившему дикого циклопа Полифема с хмельным виноградным напитком, греки развозили свое вино во все уголки ойкумены.
«Винная культура» древней Греции пестра и разнообразна. Праздники, посвященные богу — покровителю виноделия Дионису, были особенно приятны демосу, т.е. греческому народу. Дионис, в свою очередь, покровительствовал музыкантам и вообще людям творческим. Это неудивительно, где праздник, там и вино; где вино, там и веселье; где веселье, там музыка и песни… «Карнавальные» шествия, посвященные Дионису, считаются началом театрального искусства.
А ученые мужи, эти скучные «сухари», кажется они то совершенно далеки от атмосферы веселья и праздника жизни? Ничего подобного, древние греки во всем ценили гармонию, сочетая удовольствие для ума, души и тела. Слово «симпозиум», которое сейчас ассоциируется исключительно с серьезными научными собраниями, в древней Греции означало дружеский вечер, пирушку с вином и женщинами.
Трансформация слова «симпозиум» не случайна, именно на таких дружеских пирушках выдающиеся древнегреческие философы высказывали новые теории обоснования мира. Один из таких философов по имени Аристотель, был приглашен македонским царем Филиппом в качестве домашнего учителя к малолетнему сыну Александру. Философ подумал и согласился, наверное думал воспитать из мальчишки идеального правителя. Наивное желание, но дело не в этом. Аристотель преподавал юному Александру Македонскому азы литературы и истории, правила красноречия и основы этикета.
Кстати, древнегреческий этикет предполагал умеренное отношение к винопитию. Вино, как правило, наполовину разбавлялось чистой ключевой водой и вовсе не из экономии, а в целях уменьшения процента алкоголя. Неразбавленное вино пили только варвары, например скифы или персы.
Поначалу Александр следовал советам учителя и даже подсмеивался над папенькой Филиппом, который плевал на этикет и жил в полное свое удовольствие. На одной из пирушек, во хмелю Филипп повздорил с сыном. Александр, уже серьезный юноша, побывавший в нешуточных сражениях, ответил отцу резким словесным выпадом. Пьяный Филипп рванулся к Александру и дело могло кончиться плохо, но самодержец запутался в собственных ногах и растянулся на полу.
«Тоже мне полководец, — съязвил Александр,- собирается переправляться через море для завоевания Персии, а сам упал не добравшись от кровати к кровати».
Общий смех разрядил обстановку. Впрочем, Александра нельзя назвать трезвенником, власть портит человека. В походе Александр один человек, на пиру другой. На поле брани он великий полководец, справедливый военачальник, благородный противник. Набравшийся на пиру, он грубый солдафон, хвастливый бахвал, просто опасный тип.
Беда в том, что завоевав Азию, чувствуя себя властелином полумира, Александр все чаще буйствовал за столом, чем в пылу битвы.
Один из наиболее вопиющих случаев — убийство Клита, близкого друга Александра. А начиналось все так весело, с песнями и танцами. За пиршественными столами вперемежку греки и побежденные ими персы, вино рекой, речи все несдержанней. Сцена почти повторяется, только теперь вместо покойного Филиппа его наследник Александр Македонский. Клит, также нетрезвый, бросает царю обидные слова, упрекает его в игнорировании интересов македонян. Александр был посильнее отца, брошенное мощной рукой копье попало в цель. Верный Клит, не раз спасавший Александра от смерти в бою, пал на пиру от руки побратима.
Как говорил герой старого советского кинохита: «Пусть ты хоть Александр Македонский, но зачем же стулья ломать».

«Коли б ти знав, Богдане п’яний…»

Тарас Григорьевич Шевченко, сам питавший пристрастие к крепким напиткам, конечно, обвинял Богдана Хмельницкого отнюдь не в злоупотреблении алкоголем, у него были свои претензии к выдающемуся украинскому гетману. Тем не менее он верно намекает на двойственность прозвища Богдана.
Как говорилось в стихах 17 века,

Бува, що сп’яну хтось комусь нашкодить,
На ранок каже: Хмельницький те робить…

Дело в том, что хмель — основа алкогольных напитков, а казак и «горилка» понятия неразделимые. Небольшая доза спиртного снимала стресс как и знаменитые «фронтовые 100 грамм» времен Великой Отечественной. Бывало, что выпить давали и перед боем, так сказать для поднятия боевого духа. Казаки даже особое название для водки придумали «оковита», переиначив с латыни «аква вита» («вода жизни»). Однако настоящий казацкий характер состоял не в том, чтобы напиваться, а в том, чтобы крепко выпив, оставаться в здравом уме.
Однажды видный польский дипломат Адам Кисиль, приехав на переговоры с Хмельницким, застал его за столом с казацкими полковниками и венгерским послом. Вся компания изрядно подгуляла. Кисиль настаивал на немедленном разговоре, но Богдан с досадой ответил:
«Усі питання та відповіді завтра! Сьогодні я п’яний!…Негоден тепер довго балакати».
Польский дипломат вспоминал этот эпизод с уважением. Каждый должен знать свою меру в выпитом.
Монах Павел Халебский, крещеный араб, находившийся в составе религиозной миссии, с удивлением вспоминал, что при дворе Хмельницкого по холодному времени года их угощали «подогретой водкой» (возможно свежим перегонным «перваком»). Как-то, будучи сильно во хмелю, Богдан отчего-то расходился и приказал казнить всех находившихся при нем послов. Его соратник Иван Выговский уговорил жену гетмана повлиять на мужа и казнь была отложена на завтра. Естественно утром, протрезвившись, Хмельницкий отменил запальчивое решение о казни.
Над тем, кто напивался до потери сознания, обычно добродушно подсмеивались. Однако, если кто в пьяном виде нарушал казацкие законы и порядки, послабления не существовало. Утром провинившегося привязывали к вертикальному столбу, вкопанному в землю и вместо опохмелки крепко били розгами по спине. Иногда выпивка становилась своеобразным казацким испытанием или соревнованием, но и в этом случае идеалом оставался тот, кто после изрядной дозы спиртного оставался что называется «на своих ногах».

Всепьянейший самодержец

О российской пагубной привычке сказано, написано и сыграно немало. И целый «сериал» фильмов-«однодневок» об особенностях бани, охоты, рыбалки…следует объединить под общим названием «Особенности национальной пьянки».
Да, в России пили всегда, но настоящий питейный беспредел начался, пожалуй, с эпохи Петра. Петр Алексеевич Романов, личность титаническая во всех своих проявлениях. Расчищая дорогу европейской культуре, он безоглядно рушил важные традиционные устои русского человека, а в быту был просто бескультурен. Часто такое поведение напоминало выходки ребенка, вырвавшегося из под опеки да к тому же получившего неограниченную власть над миром взрослых, эдакий вариант российского Каллигулы. В «свиту» самодержца входила «коллегия пьянства» или «сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор». Устав сего странного общества как и важнейших государственных документов, составлял лично Петр. Главой «всепьянейшего собора» с титулом князя-папы, был назначен бывший дьякон и первый учитель царя Никита Зотов. В уставе говорилось, что первейшей задачей членов собора является каждодневное напивание до чертиков, дабы никто не ложился спать трезвым.
Опасно пародируя церковные традиции вместо вопроса «Веруеши ли?», принимаемых в общество вопрошали «Пиеши ли?».
Границы «всепьянейшего собора» фактически распространялись на всех подданных Петра I. В разгаре официального праздника гости с ужасом ощущали запах сивухи и через несколько минут появлялись дюжие гвардейцы с целыми ушатами водки. Покинуть же пиршество без разрешения государя строжайше воспрещалось. Наслушавшись известий о новых традициях при русском дворе один из прусских дипломатов умолял не отправлять его с миссией к Петру I, поскольку дипломат «не мог переносить сильные спиртные напитки, особенно в избытке».
К концу жизни Петр поплатился за свою неумеренность в питье. Болезнь почек и последующая мучительная смерть самодержца не просто приостановили реформы Петра, по сути Россия была ввергнута в период тяжелых смут и дворцовых переворотов.

«Руси есть веселие пити…»

Красиво пить не запретишь
Так где же истина и где вино? — почти по-сократовски следовало бы завершить данный материал. Однако напрашивается постскриптум.
Возьмем, к примеру, того же Сократа, выдащегося древнегреческого философа, в жизни которого алкоголь служил только связкой между интеллектуальными беседами. Никто не мог перепить Сократа и никто не видел его пьяным. Его учение проникнуто гуманизмом и участием к тем самым «человекам», которые приговорили Сократа к последней чаше, но увы, уже не с вином, а смертельной цикутой. В странах с формой власти, близкой к восточной деспотии (в том числе и в России) выпивка могла быть формой духовного диссидентства, свободы личности и свободы творчества.
Ярким примером в этом смысле является поэзия Омара Хайяма — средневекового арабского философа и поэта, отличавшегося неравнодушием к спиртному. Ислам осуждал винопитие с позиций официальной догматики, но Хайям принципиально отрицал любые догмы, именно поэтому в его жизни и стихах алкоголь занял достойное место:
Смерть я видел, и жизнь для меня – не секрет.
Снизу доверху я изучил этот свет.
Вот вершина моих наблюдений:
на свете ничего опьянению равного нет!

На Дальнем Востоке отношение к спиртному было не таким суровым как в мире Ислама, но и здесь грубое пьянство считалось варварским поступком. Вместе с тем пьянство нередко служило прикрытием неординарного поведения, личиной, за которой скрывались бунтари и смутьяны.
Так в духовной истории Китая имеется даже список «восьми бессмертных пьяниц». Среди них числится и самый любимый китайцами поэт Ли Бо. Его называли «небожителем, сосшедшим на землю».Не от того ли, что на небе не нашлось с кем достойно выпить? Кружок Ли Бо, его близкие друзья и ученики, в современном восприятии могли считаться обществом любителей словесности. Любое распитие спиртного они превращали в художественную эстетическую акцию.
Известен случай, когда Ли Бо с друзьями устроили поэтический «симпозиум» на берегу маленького пруда. При этом деревянные чашечки с вином плавали по зеркальной глади пруда перед поэтами-собутыльниками.
Стихами Ли Бо «алкогольная» тема не завершается, но обретает завершенную форму, столь любимую на Востоке.

Вода – словно одна полоска шелка,
Земля эта – тоже ровное небо.
Что, если бы, пользуясь светлой луною,
Взор в цветы, сесть в ладью, где вино?

Андрей Корнев — портал вольной журналистики Хайвей

Дженни. Бананы в ушах

Из серии «Ворчалки и Размышлизмы»

Саунд-трек к фильму «Остановите музыку!»
«Тишины, хочу, тишины – нервы, что ли, обожжены…» – умолял поэт еще в прошлом веке. Как бы он возопил сейчас!
Звуки окружают нас со всех сторон с утра до вечера и с вечера до утра. Мы привыкли к ним, и многого просто не слышим. Естественный звуковой фон, в котором мы плаваем, как рыбы в воде: рев и лязг проезжающих машин, барабанная дробь дождя, истерический вопль автосигнализации, шум ветра, грохот лифта, надсадное карканье безумной вороны в пять утра, скрежет лопаты дворника, телевизор соседей, разговоры прохожих под окнами, страстные стоны соседки из квартиры справа или ритмичный скрип кровати соседа сверху… безнадежный лай собаки, оставленной на два дня в одиночестве… зубодробительный звук электродрели… ночные вопли мартовских котов…
Кстати, о котах! Однажды сквозь сон услышала во дворе надсадные крики на два голоса. Один стонал: «Ой, не могу-у, не могу-у, не могу-у-у-у-у!!!!», а другой подбадривал: «Дава-ай, дава-ай, дава-а-а-ай!!!!» Окончательно проснувшись, поняла, что это вопят коты.
Все-таки хочется думать, что мы несколько отличаемся от котов. Хотя порой в этом сомневаешься, слыша в 3 часа ночи душераздирающее пьяное пение под окном или включенный на полную громкость музыкальный центр.
Я пытаюсь понять, когда это началось? Когда музыка пошла на нас в наступление? Я еще помню те прекрасные времена, когда в магазинах не надсаживалась Катя Лель со своими пусями-мусями… Однажды в магазине продавщица только с пятого раза расслышала, чего я от нее хочу! Я почти сорвала голос и предложила им выключить музыку, но девушка мне честно ответила: а нам без музыки скучно!
Милая! Кто же тебе сказал, что на работе должно быть весело!Почему же нам всем так скучно на работе: шоферу автобуса, водителю маршрутки, продавцу на рынке… Почему же учитель во время контрольной не врубает какой-нибудь там хеви-металл – ему-то уж точно скучно, пока 25 оболтусов делают по пять ошибок в слове «ещё»! Почему врач…
Но тут я прокололась! Как раз в разгар антимузыкальных размышлений я попала на прием к отоларингологу, платному, между прочим. И что вы думаете? У нее работало радио. Видимо, ей тоже было скучно.
Так вот, я еще помню те прекрасные времена, когда в кино можно было ходить без затычек для ушей, а в автобусе – спокойно вздремнуть: не вещало фальшивыми голосами какое-нибудь бодрое Авторадио, соседка не рассказывала по мобильнику интимные подробности своего последнего свидания с Вовой, а из наушников молодого человека, стоящего в паре метров от тебя не бухали по мозгам ударники!
Однажды в немецком автобусе я видела объявление, из которого следовало, что всякий, слушающий музыку через наушники, обязан приглушить звук до такой степени, чтобы его не было слышно соседу.
Какой там! У нас щедрый и незатейливый народ. Завел себе музыкальный центр – так пусть все слышат, как я люблю УмуТурман! Я неплохо отношусь к этой группе, но слушать в 1555-й раз про девушку Прасковью из Подмосковья как-то уже не хочется.
Я вот очень люблю, например, Моцарта. Или Брамса. Но мне почему-то не приходит в голову радовать посреди ночи окружающий микрорайон «Маленькой ночной серенадой»!
А уж если у меня есть DVD-плеер…
Умри все живое.
Да слушай ты свой плеер, пока уши не завянут!
Но – твои уши!
Мои – оставь в покое.
Я не хочу слушать навязчивый звук ударников из чужих наушников – слышен только он, все остальное не доходит, а эта долбежка через 10 минут начинает напоминать китайскую пытку. Каждый раз я невольно вспоминаю героя повести братьев Стругацких «Малыш» – напугавшись до умопомрачения странных голосов и звуков, он включил Ируканские боевые марши: «Вокруг меня и внутри меня ревели варварские трубы, лязгала бронза, долбили барабаны; покрытые оранжевой пылью телемские легионы, тяжело печатая шаг, шли через древний город Сэтэм, пылали башни, рушились кровли, и страшно, угнетая рассудок врага, свистели боевые драконы-стенобитчики…»
Чего боимся МЫ?
От чего МЫ защищаемся этой звуковой завесой?
Да, а причем здесь бананы, спросите вы?
А может, и не спросите.
Кто же не помнит этот дурацкий анекдот:
Мартышка! У тебя в ушах бананы!

Мартышка-а-а-а!!!! У тебя в ушах бананы-ы!!!!

Мартышка-а-а-а-а-а!!!!!
Говори громче, крокодил! Видишь, у меня в ушах бананы!

Алексей Уморин. Почему у милиционеров сытые лица?

Они входят на остановках, они садятся в трамваях, и, если некуда сесть, они держатся за поручни — как мы, как мы!

У них даже пуговицы есть. Пуговицы… а это немало!

Пуговиц даже у слона нету. У сороки, у той может быть: советские, алюминиевые, крашеные армейского образца. Да сорока пользоваться ими не может. Любуется, разве что… У милиционеров пуговицы есть. И на пуговицы они застёгнуты. Как мы. Но — почему у них у всех такие сытые лица? А?

Тут, видимо, надо сказать: к милиционерам я отношу всех, кто в форме, но не вояка. Тех, кто занят присмотром и приглядом, кто, можно сказать, прирос, или нарос сверху над нами, где-то в районе лопаток спины, как вторая кожа, с целью, очевидно, их охранить. Или еще для чего.

Не, я не против, но почему у них у всех…

Впрочем, что ж… Я уже задавал этот вопрос.

— Возможно, «туда» берут только — с круглыми рожами?

Но тогда, где их берут? У нас, у которых они наросли — кожею ли, горбом — луноликих не так много. Есть, конечно. Но принципиального избытка упитанных на улицах славянских городов я не встречал. Не Америка.
Остаётся одно: их раскармливают уже внутри сего закрытого ордена. «Меченосцев» — вряд ли, сытых — да. «Партия сытых» — вот новые милиционеры. Больше звёзды — больше сыт.

Не станем пошлить, удваивая шипящие согласные, просто вынужденно отметим особинку «Новых милиционеров» ( по аналогии с Новыми Русскими) — увеличение в толщину.
Верх им закрыт, там уже сидят, вот они внизу и раздвигаются в ширину. Раздвигая нас.- Надо же человеку меняться.

Должно человеку меняться, коли живой человек и надо сказать, что это — единственные нам, извне заметные изменения. Прочее неизменно годы и годы, и годы.

32 тысячи убийств в России в год. Это тех, кого нашли на месте мёртвыми. 72 тысячи тяжких телесных повреждений, повлекших за собой смерть. Это те, кто умер уже в больнице и по дороге к ней от полученных ран.
100.000 ( СТО ТЫСЯЧ ) убитых на едва 140 миллионов. Многовато, а?

В Канаде на 15 миллионов — 100 убитых в год.

Из сказанного есть только один вывод, единственно легитимный, возможный с точки зрения нароста над нами в области хребта и лопаток. Вывод сделал т.Сталин:

«Жить стало лучше, жить стало веселее».

Любому то видно по лицам наших милиционеров. ПО их машинам, домам, квартирам, шмоткам супруг, любовниц, их дачам, машинам детей, по родственникам их…

А если кто сомневается, что жить стало лучше — молчите.

Лучше молчите.

Вечное власти в Руси — неизменно.

А.УМОРИН, для литературного Портала «Книгозавр»

Елена Блонди. Любвесекс и просто секс…

Ванилью потеет тело,
Как только меня касаешься…
(Дурь «Любвесекс»)
Написано о сексе немало. С самыми разными целями. И с теми целями, о которых упоминает Дженни, тоже. Это о крысе, что умерла от переизбытка удовольствия, нажимая педальку и забывая поесть.
Еще сексом приправляют многие литературные тексты, особенно крупные, чтобы держать читателя на крючке. Потому что люди любят читать о сексе.
Но я сейчас не о читателях. Я об авторах. Вернее, об одном авторе. Нескромно так — о себе.
Когда-то, будучи молодой и зеленой, но умея более-менее обращаться со словами, я прикидывала, а не стать ли эротической писательницею. Шутили на эту тему в компаниях, смеялись. Тогда только пошел вал любовных романов, и я потряслась, поняв, что такого добра — про высоко вздымающуюся грудь и блистающие глаза, не говоря уже о нефритовых стержнях и яхонтовых пещерах, я левой ногой могу наваять бесчисленное количество. Как, в принципе, и каждый грамотный человек, что умеет связывать слова в предложения.
Поняв это, я призадумалась — а оно мне надо? Вступать в стройные ряды ремесленников? И быстренько идею эту задвинула в дальний угол.
Время шло. Я жила. А вот какой хотите смысл в эти слова, такой и вкладывайте. И вдруг поняла, что читано много, очень много. Но по-настоящему, высоко, пронзительно и достойно, — о сексе написано мало, мало!
Потому что тема весьма скользка. Тончайшая грань отделяет словесные картинки для элементарного удовлетворения возбуждения (или — наращивания возбуждения) от действительно литературы.
И заметила, что найдены спасительные кусты, в которые прячется толкующий о правомочности литературы сексуальной направленности. Я говорю о сексе с любовью и без. Как часто мы встречаем эту градацию — вот, когда секс с любовью, да, тогда можно! А вот, когда без, простите-простите, где-то рядом та самая крыса, что нажимает педальку и удовлетворяется-удовлетворяется-удовлет-во-ря…
Я с этим не соглашусь. Не знаю, что другие люди подразумевают под словом любовь, но у меня сложилось четкое мнение, что далеко не каждому человеку дано испытать в земной жизни именно любовь. Большую, всепоглощающую, настоящую, истинную — Любовь. Потому что мы склонны — то путать Божий дар с яичницей, то уговаривать себя разумом, побивая сердечную привязанность в самом зародыше, то просто запрещать себе любить — по самым разным причинам. Вернее, запрещать не любить (попробуй запрети), а не давать любви развиться в гармоничные отношения, в которых есть секс.
Это грустно. Но это есть. Поспрашивайте бабушек и дедушек, что когда-то были молодыми и горячими. И услышите множество печальных историй о несостоявшихся любовях. О которых помнят люди потом — по пятьдесят лет с лишком. Вздыхая и сожалея. Но — брак, дети, карьера, собака, строительство дома, второй брак, срочная и нужная командировка за границу…. И так далее, далее…
И что же теперь, всем отказывать в сексе? Да ни за что!
Пусть он будет. И не в качестве физических упражнений для поддержания здоровья. А в качестве — отношений между людьми.
И не стоит его принижать. Ведь можно приготовить простую здоровую пищу или изысканнейшее блюдо для гурмана, — а можно и обожраться, извиняйте, и тем и другим — со всякими нехорошими и неприглядными последствиями.
Точно так же существуют отношения между людьми. Всякие. И сексуальные тоже. И даже если огромной любви нет, не будем путать постель с порицаемой похотью.
Секс между двумя людьми — поиски потерянного Рая. Когда двое — одно, не скрывая и не пряча ничего друг от друга. Так пусть ищут — кто, как умеет и может. Даже если ищут не там и не с теми.
Конечно, счастье тем, кто испытал любовь. И кто любил не издалека, а вдвоем, вместе, сливаясь и крича от радости исполненного совершенства.
Об этом тоже можно писать. И нужно. По-настоящему.
Я в некотором роде азартный человек. И хочу писать именно так. Достойно, пронзительно, настояще. А не для того, чтоб кто-то нажимал педальку и просто получал удовлетворение.
И написать так о просто сексе, а не о любвесексе (спасибо замечательной поэтессе, что подарила мне этот термин) — по моему мнению, еще сложнее.
Тем больше азарт и тем выше планка.
Будем дерзать. Может быть, что-то, да и получится!
Удачи нам всем и счастья. В любви и в сексе!
Елена Черкиа ака Блонди специально для Хайвея и литературного портала Книгозавр

Блонди. Сходить войной на тех, кто по-другому?…

Обстоятельства сложились так, что сразу у нескольких человек в течение последней недели были читаны претензии к новоязу. Некоторые из этих претензий относились конкретно ко мне.
Одна из них — в комментариях о мерзости термина «стихо».
Вторая — о мерзости развеселого словечка «чмоки».
Третья — об использовании в письме аббревиатуры ЗЫ вместо привычного PS.
Я уж не говорю о множестве других военных походов. На сленговые слова, на компьютерный жаргон, радение за общую чистоту языка и протча протча.
Конечно, зачастую люди очень перебарщивают с сетевым сленгом. Когда человек неплохой и явно умный изъясняется исключительно коряво, не написав ни одного слова в простоте привычной и грамотной, то читать его тяжело. Это, кстати, о многом говорит. Не наигрался, или стесняется высказывать нормальные вещи нормальным языком, или это часть имиджа сетевого персонажа.
Обычно, через какое-то время это проходит само.
Но остаются кое-какие наработки, которыми просто удобнее пользоваться, чем ранее принятыми нормами письма на бумаге. Потому что используем мы их в новых формах общения.
Пример:
Гуляем с соседкой. У нее беспрерывно пищит мобильник — поклонник шлет смски (можно я не буду каждый раз писать — текстовые сообщения с мобильного телефона на мобильный телефон?). Она довольно хихикает и каждый раз останавливается, чтобы ответить. Ответ у нее занимает много больше времени, чем вопрос пылкого юноши-поклонника. Оказывается, у дамы принципы — она набирает все знаки препинания — кавычки, запятые после обращений, прямую речь и так далее. Все, чему учили в школе на твердую четверку.
На школьную четверку, потому что, если бы она на пятерку тянула, то поняла бы, что в жизни просто необходима гибкость и беспрерывное подстраивание под разные варианты общения (не путать с общим вытьем волчьим, речь здесь не о том). И, если сообщение, например, на одну буковку вылезает за пределы первой смски, то вполне себе можно соединить дваслова в одно. Чтоб уместилось. И, если текст написан так, что и без кавычек и дефисов понятно, о чем речь, то можно смело опустить знаки препинания в данном конкретном случае.
Наша прогулка, столь редкое и долго ожидаемое удовольствие от совместных сплетен и болтовни (а я ее раз в год вижу, эту душевнейшую подружку), превратилась в три фразы, которыми мы обменялись в редких перерывах между долгими остановками ее для набора длиннющих текстов. Грамотных текстов! Хотя содержание их сводилось к одному вопросу — предадутся ли двое любовным утехам сегодня ночью или нет.
Пример второй:
Иногда прекрасный собеседник уж так пошутит, так расскажет что-нибудь, что птички за окном испуганно вспархивают от приступа громкого хохота.
И хочется донести до собеседника именно эту реакцию свою. Не расписывая подетально, что «ой, я так сейчас хохочу, что птички за окном и бла-бла».
Ведь хочется донести именно это состояние удара, мгновенного и сильного воздействия. Ставить смайлик? Или сразу несколько?
А знакомы ли вам люди, что до сих пор отрицают и порицают использование смайлов? Предпочитая рисковать и быть неправильно воспринятыми, когда собеседник на невинную шутку обижается, к примеру.
Да и нет, кажется, смайла, который четко характеризует состояние «пацтулом». А вот это слово — есть. И оно очень кратко, емко и четко характеризует именно состояние мгновенной и очень сильной веселости. Я сама пользуюсь им нечасто. Потому что косности и во мне хватает. :)))))
Еще некоторые мои друзья обозначают сейчасное веселье длинной буковкой г в конце предложения, гггггггггг…
И это тоже вполне приемлемо, чтобы не писать каждый раз слово «посмеиваясь….)
Примеров таких можно привести множество. Но в большинстве случаев можно сделать одно обобщение: человек порицающий, упрекающий и всемерно выпячивающий свой подход к чистоте речи — забывает о том, что мы имеем дело с разговорным языком, набираемым на клавиатуре (не люблю сочетание «топтать клаву», но замечание тому, кто пишет так — делать не буду — это выражение покороче моего) в силу неравномерного распространения технологий.
Вот, когда у всех будут стоять голосовые программы, тогда большинство авторов будут писать только литературные свои тексты. А говорить снова будут голосом, а не клавишами.
И давайте не будем забывать о том, что столь любимое и защищаемое многими латинское сокращение PS на самом деле — тоже сокращение для быстроты письма, да еще и с чужого, да еще и с мертвого языка ))).
И медики давно знают, что только разнообразие, беспрерывное разнообразие умственной деятельности на протяжении всей жизни и необходимость мозгов трудиться в полную силу и спасает нас от будущего старческого маразма. Все тренировки приносят пользу, когда они разнообразны. Умственные — тоже.

Так за4ем я буду ругать племяшку за то, 4то в смске она использовала цифру вместо двухбуквенного со4етания? Ведь я знаю, 4то денег на телефон4ик с русским шрифтом у нее не было пона4алу, а набрать одну цифирку вместо двух буковок — быстрее и дешевле!
Лу4ше я отве4у ей так же!!!

Повторюсь для любителей читать по диагонали. Все написанное относится в первую очередь не к литературе, а к вариантам языка общения.
Хотя я уже читала литературные тексты, написанные с использованием всех возможностей клавиатуры — буквы разных языков, смена шрифтов, сленг и протч.
И знаете? Талантливым текстам очень радовалась!!!
Но это уже совсем другая история )))))))

Блонди о ссылках Книгозавра. Строго на юг — Игорь Сид

Строго на юг…

По-вашему, чтобы попасть на юг, надо отправиться на юг? Иногда это совершенно необязательно.
Иногда нужно лишь выйти из подземелья московского метрополитена, проскочить под густым снегом или проливным дождем через рев автомобилей и лес рекламных щитов, через людей, торопящихся по своим вовеки веков неотложным делам и войти.
В Зверевский центр современного искусства. Или — в салон «классики и современники ХХ века» Алены Пахомовой. Или — в институт Африки РАН…
И если вы пришли вовремя, то вам гарантированы джунгли Мадагаскара, степной крымский зной и жара южных морей. Даже если об этом не будет сказано ни слова.
Главное, что там будет Игорь Сид — человек, приносящий тепло. Ведь тепло не обязательно сопровождается зримым южным солнцем далеких стран. Тепло может исходить от действий и намерений.

Когда я жила в южном городе у двух морей, я часто встречала Сида на улицах или в коридорах института ЮгНИРО. Он всегда торопился. И всегда улыбался. И всегда успевал, торопясь куда-то, улыбнуться и кивнуть.
Я работала в библиотеке института. Игорь был инженером-биологом в одной из лабораторий. Но лаборатория была тесна ему, как становится тесным выросшему мужчине школьный пиджак.
Многие хотят объять необъятное.
Некоторые мечтают об этом, лежа на диване.
Другие пробегают мимо, улыбаясь и приветливо кивая, но вдруг из газет и от друзей ты узнаешь, что, оказывается, в нашем городе проходит Боспорский форум современной культуры
А Игорь Сид — автор и куратор этого проекта, собравшего совершенно замечательных людей.
В.Аксенов, И.Жданов, Н.Звягинцев, Ф.Искандер, Т.Кибиров, М.Максимова, А.Парщиков, А.Поляков, Л.Рубинштейн, Е.Сабуров — всех не перечислишь.
Что он же, оказывается, был учредителем Общества итальянской диаспоры Крыма.
Невозможно перечислить все те проекты, организатором, вдохновителем и участником которых был Сид.
Чем хороша сетература — можно дать ссылку на коллекцию линков и читатели сами все увидят, прочитают и убедятся, что я нисколько не преувеличиваю.
После 1995 года мы какое-то время не виделись. Игорь уехал в Москву.
А в самом конце тысячелетия я тоже оказалась в столице. И, однажды, идя по старому Арбату, увидела в толпе знакомую высокую фигуру и глаза цвета моря, в котором отразилось небо.
Муж сказал вечером:
— Ты что! Как это неловко? Ну, даже если и ошиблась, ну, извинилась бы! Ты понимаешь, какая это редкостная случайность — встретить сотрудника и соотечественника в десятимиллионной Москве?
Тогда я этого не понимала. Поняла позже, когда усвоила, что население Москвы это, по меньшей мере, полсотни таких городов, как моя Керчь.
Но оказалось, что затеряться в мегаполисе может кто угодно, но только не Сид.
В один прекрасный вечер я ввела в поисковик Яндекса два слова «Игорь Сид».
Результат поиска: страниц — 1 399, сайтов — не менее 146
Каждый читающий эти строки может сделать то же самое.
Конечно, я нашла адрес, написала. И получила ответ.
С тех пор я периодически выкраиваю время, чтобы заглянуть туда, куда приглашает меня рассылка Сида и Крымского клуба (один проектов неутомимого и неугомонного писателя, поэта, журналиста и литературного деятеля). И ни разу мне не пришлось пожалеть о напрасно потраченном времени.
Мне повезло — я попала на вечера, где сам Сид читал свои стихи, эссе и статьи. Что, в общем-то, случается нечасто. И не потому что стихи и проза у него так себе. Сид — прекрасный поэт и эссеист. Но огромное количество собираемых им вокруг себя других прекрасных поэтов и писателей заставляет его забывать о себе.
На литературном вечер «Полюса» в клубе «ПирОги на Никольской», где читали свои стихи Сид и поэт Виктор Коваль, один из слушателей за моей спиной громогласно удивился с честной непосредственностью:
— Смотри-ка, а Сид, оказывается, чертовски хороший поэт!
Подтверждаю. Поэт.
Стихи из сборника «Полуостров»
На исходе прошедшей зимы я попала на творческий вечер Сида, который он сам назвал «сублимацией неотпразднованных именин»:
«24 февраля 2006 в московском салоне «Классики 21 века» состоялся юбилейный вечер литературного деятеля, журналиста, исполнительного директора Российско-Африканского делового совета Игоря Сида.
Поводом к мероприятию, собравшему артистический и отчасти научный бомонд, послужило совпадение одновременно многих юбилеев главного героя. Пятилетие работы редактируемого им интернет-портала африканских проектов Africana.ru; десятилетие руководимого им «Крымского клуба» (одного из ведущих, по мнению знатоков, литературных клубов Москвы); наконец — последнее было подано юбиляром исключительно как курьез — тридцатилетие собственной литературной деятельности. Именно в 1976 году Игорь Сид, ныне признанный в московских литературных кругах эссеист и поэт, а тогда ученик шестого класса советской школы, опубликовал свой первый фантастический рассказ в областной газете. Кроме того, ровно десять лет прошло с первого персонального вечера Сида в открывшихся тогда «Классиках 21 века».
(выдержка из новостей культуры ленты ИТАР-ТАСС)
И было приятно убедиться, что, несмотря на такое количество уже сделанного, какое позволило бы десятку нормальных граждан спокойно почивать на лаврах, Сид все так же неутомим и неугомонен, улыбчив и приветлив. А уж планов у него хватит не на десяток нормальных граждан, а на сотню минимум.
И хотя повседневных дел у меня, как и у всех нас, конечно же, меньше не становится, я рада, что, открыв сегодня почтовый ящик, я снова увидела рассылку Сида, который только что вернулся с дивного острова Мадагаскар.
А значит, скоро я отодвину дела в сторону, забуду о сырой и хмуроватой московской весне и, выйдя из подземелья метрополитена, пойду туда, где Сид расскажет, где был и что успел сделать, познакомит с новыми интересными людьми и, я на это очень надеюсь, почитает что-нибудь свое.
Пойду туда, где тепло. Строго — на юг

Дженни. Немного секса в холодной воде

Посвящается современным мастерам любовной прозы –
Блонди («На запах») и лексею Уморину («Ее соль»)

Зачем мы ЗАНИМАЕМСЯ сексом, в общем, понятно.
Зачем мы ПИШЕМ о сексе?
НЕМНОГО СЕКСА В ХОЛОДНОЙ ВОДЕ

Зачем мы ЗАНИМАЕМСЯ сексом, в общем, понятно.
Но что нам НУЖНО от секса, кроме самого секса?
Почему мы уделяем столько внимания простому физиологическому процессу – пусть и вызывающему наслаждение (ну хорошо, хорошо – ОЧЕНЬ большое наслаждение)?
Замечательная вещь, конечно. Но нельзя же все время наслаждаться? Или можно?
Не напоминает ли наше всеобщее помешательство на сексе известный эксперимент с крысой, которой вживили электрод в мозг – простым нажатием педали крыска легко достигала ТАКОГО удовольствия! Ну она и нажимала педальку, и нажимала, и нажимала… ала…ала…ла… ла… а-а-а…
Пока не померла, бедняга. А ведь могла бы прожить долгую, интересную, полную разнообразных впечатлений жизнь, принести пользу обществу… Да-а.
Простые движенья…
Как бы не старались поклонники Кама Сутры и всякой прочей Тантры, в конечном итоге все сводится к весьма незатейливым движеньям и завершающему содроганью – почти болезненному, как справедливо заметил английский писатель Стерн, на что другой писатель – Пушкин – возразил: ах уж этот Стерн, ну знал бы про себя, так нет, всем сообщил!
И не напоминает ли человечество – взгляд сверху – один большой садок с кроликами?
Кролики хотя бы размножаются…
А мы просто так, для удовольствия.
Только для удовольствия?
Дорогие подруги, положа руку на сердце – или немного пониже, кому как нравится – признаемся друг другу: всегда ли ЭТО такое уж удовольствие?
В первый раз – точно никакого!
А порой и в двадцать первый – тот же эффект…
Так что же нам надо от секса, кроме самого секса?
Может быть… любви?
Потому что без любви…
Без любви мы – просто скопище бессмысленных и безымянных одиночеств, тонущих в ледяной вечности.
Буль-буль!
Бр-р-р!
Потому что без любви мы умираем от страха и холода,
и кидаемся к первому встречному, от которого веет теплом,
и сначала нам неважно, что это – тепло простого дизеля,
и мы отдаем ему свою душу,
и он разбивает нам сердце,
потому что без любви…
Потому что без любви любовь превращается в серию простых движений, доступных любому кролику…
Ах, ты мой ушастый!
Но… я не хочу… кролика!
Я не хочу с кроликом!
Я хочу любить Тебя – твое тело, твое тепло, твой вкус, твой запах, твою соль…
Но этого мало, потому что Ты – больше своего тела.
Ты – целый мир, который я хочу познать, почувствовать, ощутить… любить…
И если я люблю Тебя – я люблю все: как ты смеешься и мрачен по утрам, как фальшиво поешь в душе и целый час забиваешь гвоздь…
Твои редеющие волосы и твою косолапую походку…
Потому что это – именно Ты.
Потому что я люблю Тебя.
А ты? Чего хочешь ты?
Неужели… кролика?

• ЛИБЕ-ЛИБЕ, АМОРЕ-АМОРЕ

Зачем мы ЗАНИМАЕМСЯ сексом, в общем, понятно.
Зачем мы ПИШЕМ о сексе?
Только для удовольствия? Как-то это странно…
От еды, например, тоже получаешь массу удовольствия!
Как вам понравится подобное чтиво:
«Он смотрел на нее и чувствовал, что его рот наполняется слюной. Он предвкушал ожидающее его наслаждение и растягивал удовольствие. Она кротко стояла перед ним, слегка подрагивая и благоухая. Свет отражался в ее глазах яркими бликами. Не в силах сдерживаться дальше, он с размаху вонзил в нее вилку и, рыча от вожделения, стал отрывать куски глазуньи и запихивать их в рот, подтирая капающий желток ломтем белого хлеба…»
А?
Пойти, что ли, яичницу пожарить…
Есть две разновидности подобных произведений: «женский любовный роман» и «эротический роман».
В первом случае эротика разбавлена каким-никаким сюжетом, во втором – сюжета нет и в помине, главное – где, как и сколько. С кем – тоже, в общем, неважно. Да с кем угодно! В этом весь смысл.
Основные персонажи женского любовного романа – Он и Она. Она вся такая хрупкая – но сильная, самодостаточная – но беззащитная, неуверенная в себе – но безумно сексапильная!
Он, конечно же, грубый эгоист с нежной и ранимой душой, обладатель скульптурной мускулатуры и пары-тройки миллионов, в поисках прекрасного идеала не пропускающий ни одной юбки.
Да, еще – зеленые глаза. Это просто обязательно!
Иногда для пущей трогательности в сюжет добавляется дитя – либо в виде невинного младенца, навязавшегося на шею папаше, который знать не знал о его существовании, но мужественно взялся о нем заботиться, либо в виде непослушного подростка, осложняющего жизнь главной героини.
Герои терпеть не могут друг друга, каждую свободную от преодоления жизненных невзгод секунду предаваясь эротическим фантазиям друг о друге. Причем, довольно убогим фантазиям: герою не дает покоя «вздымающаяся» грудь героини под розовенькой маечкой с надписью: «Я вся такая скромная…», а ей – его прекрасный зад, обтянутый супердорогими джинсами.
Ну, еще зеленые глаза, конечно.
В конце концов, Он женится на ней – только для того, чтобы обеспечить счастливое детство ребенку, чтобы получить наследство, чтобы сохранить работу, чтобы…
Она, конечно, выходит за него замуж – только для того, чтобы обеспечить счастливое детство ребенку, чтобы получить наследство, чтобы сохранить работу, чтобы…
Остаток романа Она переживает, что он женился на ней, только для того, чтобы обеспечить счастливое детство ребенку, чтобы получить наследство, чтобы сохранить работу, чтобы…
Наконец Он догадывается произнести сакраментальную фразу: «Я люблю тебя!» – ибо нельзя же продолжать роман до бесконечности.
Количество эротических эпизодов в романе прямо зависит от степени сексуальной озабоченности авторши – иногда с первых же строчек чувствуется, как страстно бедная недо… э-э… недолюбленная авторесса жаждет отойти за угол с мускулистым героем, чтобы он, наконец, сорвал с нее злополучную маечку и приник к…
– Дорогая, ты не видела мою… (газету, пижаму, трубку, клизму – ненужное вычеркнуть)?
И дорогая писательница, проклиная своего никчемного мужа, тащится на поиски газеты, пижамы, трубки, клизмы – ненужное вычеркнуть…
Главным героем эротического романа является СЕКС.
СЕКС, один только СЕКС, и ничего, кроме СЕКСА.
В самых различных позициях и сочетаниях: он и он, она и она, оно и они…
Я, ты, он, она – вместе целая страна!
Нет, это, кажется, не о том…
В лифте с маньяком, в душе с полицейским, на балконе с пожарным – нет, с двумя!
С пожарным?!
А что? Очень эротично! Ведь у него та-акой шланг!
В вагоне метро в час пик, в общественном туалете…
Где еще? И с кем?
Главное – выбрать самое неудобное место и самого невозможного партнера.
Вот интересно, а пробовал(а) ли сам(а) автор на балконе…
И с пожарным?
Подобная литература напоминает нечто среднее между кулинарной книгой людоедки Эллочки и инструкцией по сборке какого-нибудь дивана-кровати – с приложением списка сопутствующих метизов и фурнитуры.
Кто они, авторы так называемой эротической литературы?
Подозреваю, что в большинстве своем это – женщины: профессионалки и любительницы, старые девы с болезненными фантазиями и несчастные нимфоманки, супруги импотентов и брошенные жены…
Остальные просто пишут о жизни, в которой есть всё – радости и печали, встречи и разлуки, нежность и ревность, отчаяние и сострадание, и страсть, и тоска, и смерть…
…звук дождя за окном, белизна первого снега, желтые листья на мокрой траве, одинокая звезда в черных небесах, вкус морской волны, запах твоих волос, лунная дорожка на воде, первая улыбка ребенка, тихий смех в ночи…
И секс, конечно.
Хотя…
Предпочитаю называть ЭТО любовью.

Страницы 55 из 55« В начало...«5152535455

Чашка кофе и прогулка