РЕЦЕНЗИИ НА КНИГИ * ВСЕ О ЛИТЕРАТУРЕ * ЧТО ПОЧИТАТЬ? * КЛАССИЧЕСКАЯ И СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА * ОБЗОРЫ И НОВИНКИ

Книги ШИКО. Внеконкурс “Не боги горшки…” Елена Блонди «Легенда о звезде Номи»

Правила конкурса здесь

И всякий раз, когда гребень девятой волны, опускаясь, открывает темный край неба, на западе разгорается звезда Номи, спасительница кораблей в этом мертвом углу океана. Все звезды движутся, лишь она одна — как вколоченный в небесный гроб золотой гвоздь.
Слушайте же, сухопутные, слова о том, как загораются звезды.

Тилус был молод и юная борода лишь первый год покрывала его щеки. Всю широкую степь видел Тилус, скача по сухой звонкой земле, но не входили в упорные глаза ни трепеты птичьих крыльев, ни поклоны метелок травы, ни легкие облака пыльцы над цветами. Океан плескался у края его век, морской волны ждали упорные глаза.
Но далеко было море, в трех днях быстрого конского бега. А Тилус был слишком упрям и горд, чтоб уйти к нему.
— Слушайте! – так крикнул он, оглядывая степной народ красными от бессонницы глазами.
— Мы построим высокую башню, и зажжем на верхушке огонь. Весь океан будет видеть его, и все мореходы будут знать о нас!
Он говорил еще и глаза у людей горели все ярче. Лишь старый вождь, покачав головой, спросил:
— Ты хочешь славы для себя? Или помощи людям?
Но некогда было отвечать Тилусу-предводителю, он уже вел толпу в каменоломни, показывал, где рыть яму, распевал песни, которые будут петь женщины, принося еду своим мужчинам.
…Звезды плыли над степями, запахи сменяли друг друга. Нежная Нома подарила Тилусу белый цветок. А вся жизнь степного народа отныне крутилась вокруг огромной ямы, из которой вырастали стены, сложенные из грубого камня. Песни женщин помогали мужчинам не жаловаться на скудную еду, ведь охотников осталось мало, а стены росли, и уже нужно было задирать головы, чтоб увидеть неровный край. В черных завитках бороды Тилуса путались пальцы Номы, и смех ее вился вокруг грубых стен, когда падали все, засыпая, лишь Тилус сидел, неотрывно глядя на башню упорными глазами.
И вот настал день, когда оборвалась самая крепкая веревка с привязанной к ней бадьей, оборвалась, не выдержав собственной тяжести. И люди остановились, глядя на далекие зубцы недостроенной башни.
— Мы будем носить камни на себе! – крикнул Тилус сверху, но народ зароптал.
— Она и так большая, Тилус! Это самая большая башня! Хватит, давай разведем наверху огонь и устроим праздник.
— Нет. Я еще не увидел моря!
— Когда ты увидишь его, твоя борода станет белой, безумец! Мы голодны и оборваны, наши дети растут тощими, как степные кусты под ветрами. Хватит, Тилус!
— Нельзя бросать дело на половине!
Но люди, не глядя наверх, спрашивали друг у друга, пожимая плечами:
— Что он сказал? Что? Ты слышал, Полей? И я не слышу…
И когда утро выкрасило край неба в розовый свет, Тилус не дождался подмоги. Сам клал камни, и бережно лил в глину воду, которую не стал пить, чтоб положить побольше камней. Лишь к закату услышал он медленные шаги на лестнице, и запах жареных зерен подхватил ветер и унес в облака.
— Я шла к тебе с рассвета, любимый. Я завернула горшок в три подола трех юбок. Но смотри, каша остыла, ночь подходит к краю степи. Ты высоко, так высоко, что никто внизу не слышит твоих криков. Только мое сердце еще слышит тебя.
— Я буду носить камни сам, — сказал Тилус и отдал ей пустой горшок. А Нома заплакала, глядя на череду камней, уложенных в спиральную кладку стены.
Один Тилус, один камень – один день жизни. Нома хотела остаться с ним, наверху. Но кто же тогда сварит кашу, кто понесет ее вверх по бесконечным ступеням.
…Один Тилус, один камень, один день жизни. Скрипит ремень на плече, шаркают медленные шаги. Один камень. Триста камней. Десять тысяч камней…
— Видно ли море там, наверху, Тилус длиннобородый? – спросила его дочь, передавая горшок с горячей кашей, — поешь тут, с нами, отец, мать выплакала всю синеву из глаз, молясь за тебя.
— Нет. Но скоро увижу. Я поем наверху, время идет.
И он ушел, не оборачиваясь, потому что обида на тех, кто бросил его, тяжелила сердце, а лишняя тяжесть была ни к чему. Идя вверх, он шевелил губами и поджимал пальцы на руке, считая дни и камни. Башня будет достроена!
Но звезды текли и текли над степью медленной огненной рекой, и все под ними свершалось не по воле человека, а так, как велит круговорот мироздания.
— Идет ветер подземного севера, Тилус Упрямый, — сказал ему вождь, и борода его затряслась, путаясь в старой руке, — он страшен.
— Я не боюсь!
— Потому что ты еще не родился, когда приходил он, чтоб унести жизни слабых. Наши дети, Тилус, мы должны думать о них. И о твоих детях тоже.
Ничего не ответил Тилус, потому что нечего было сказать ему. Лишь подхватил на плечи камень и, согнувшись, побрел вверх по крутым ступеням. Шел и шептал злые слова, каждому, кто предал его, кто отчаялся и бросил, кто отступил. А Нома смотрела ему вслед, держа за руку мальчика с черными глазами, упорными, как у отца.
Ветер пришел, хохоча, радуясь редкой свободе. Сорок лет после сорока лет перед сорока годами томится он под землей, скованный ледяными цепями, и, лишь между сорокАми, солнце, заглянув в бездонную нору, растапливает дыханием цепи. Три дня ветер носится по диким степям, выжигая морозом корни травы. И насытившись холодными смертями, возвращается обратно, грезить о жертвах новые сорок лет. Так повелось.
Ветер летел быстрее птиц, что падали наземь ледяными комками, когда башня Тилуса вдруг грозно встала у него на пути. С криком кинулся ветер на преграду, ударился в крепкую кладку, и разнесло его на две равные части, так далеко, что два ветра, два близнеца, крича и воя, неслись по степи, и сила каждого была в два раза слабее. Смеясь, убегали от ветров степные газели, ныряли в норы зайцы, улетали птицы. И ни одного из тех, кто скакал на быстрых конях, не сумел догнать ветер, а время его кончалось.
Увидел Тилус, как рассекла ветер его башня, и крикнул вниз, размахивая руками:
— Вот! Видите, я помог вам, я вас защитил!
Но никого не было внизу, кто мог бы услышать его. Погрузив скарб на повозки, народ степи ушел, спасаясь от ярости ветра.

А рассеченный ветер взвыл и рванулся к пустоши, где жили Вороны Арефа, сильные птицы, рожденные древними сказками. Протек меж сухих деревьев и закричал двойным голосом:
— Слушайте, мудрые! Слушайте, сильные! Тилус-безумец поверг мироздание! Он нарушил заведенный порядок и все переменится, а перемены нужны ли вам?
И, протекая меж кривых стволов, понесся прочь, снова и снова сплетая два ветреных тела.
Глядя вслед ветру каменными глазами, каркнули вороны свое слово. И черная туча из встрепанных перьев закрыла солнечный свет. Широкие крылья резали воздух, будто он сделан из свежего хлеба и воздух плакал от боли под сильными взмахами.
Как несметная стая ножей, налетели Вороны Арефа на крепкие стены. Крушились камни, вывертываясь из своих каменных гнезд, падали вниз, грохоча, и вздымали клубы ледяной пыли, пробивая в земле глубокие дыры. Железные клювы долбили стены и ступени, оставляя на месте камней провалы.
Воздух, пыль, камни, и звезды — все вертелось в черной метели, а когда она стихла, и вороны улетели в свой мертвый лес, Тилус поднял голову и огляделся, хватая скрюченной рукой грязную бороду.
Половина башни пала наземь, ощерился ломаный край, как искрошенные временем зубы. Нашупывая ногами ступеньки, Тилус спускался, слезы капали на одежду и, отскакивая, прыгали вниз железными шариками. Так упорен был Тилус, что слезы его превращались в железо.
В этот день он сам высек камень в брошенной каменоломне. И ничего не говорил, потому что говорить ему было не с кем. Даже Нома ушла, плача и оглядываясь, за последней повозкой, в которой сидела дочь Тилуса, держа у груди младенца, и рядом с ней — мальчик с отцовскими неподвижными глазами.
Один день, один камень…
Степь укрывалась светлой травой, солнце проходило свой путь, уступая дорогу луне. Ветры бежали, насвистывая друг другу песню о ветре ветров, что спит в подземелье…
И, наконец, Тилус-седобородый выпрямился на последней площадке готовой башни, опустил искрученные работой руки и свет океанских глубин вошел в его неподвижные глаза. Засветились они соленой синевой.
— Я сделал! Я, Тилус великий, один, без людей и богов, сделал башню для новой звезды!
Он кричал и плакал, упав на камни, шарил руками, разыскивая кресало. И замолчал, поняв, что нечего сжечь. Голо и пусто было на вершине, только ветер со звезд овевал его лицо, только далекие звезды смотрели на ползающего в немыслимой для человека высоте гордеца. И в наступающем свете утра, посмотрев вниз, в жерло башни, Тилус понял, что не сможет спуститься вниз. Так высока была его башня.
Долго лежал он, глядя в яркое близкое небо. А потом рассмеялся, каркая хрипло, как когда-то черные вороны Арефа. И, воздев руки, крикнул в сверкающую пустоту:
— Никто не помогал мне. Ни люди, ни вода, ни ветер. Неужто труд мой напрасен? Сделай же что-то, если ты есть!
И голос, пришедший из пустоты, взял Тилуса в сверкающий шар.
— Ты, гордец и силач, идущий к цели и достигший ее. Что готов ты отдать за то, чтоб работа твоя не была напрасной?
— Все! Я отдам все!
— Так пусть же горит твоя гордость в вечном огне башни Номи, названной по имени твоей верной жены. Пусть горит упорная злость, безжалостность, высокомерие и обида. И ты гори с ними, потому что лишь твой огонь способен сжечь их, как они сожгли твою земную жизнь.
Эхо ударило в стенки сверкающего шара, повторяя слово о жизни. И оглушенный Тилус встал, из последних сил, опираясь руками о дрожащие колени. Выпрямился, лелея свою злобу, направленную на тех, ленивых и беспечных, что бросили его, предали его мечту, забыли о высоте. Так пусть же вечно смотрят они, как пылает огонь на вершине башни, пусть свет ее колет тысячи глаз, высекая слезы.
— Я согласен…
— Да будет так.
И шар затвердел, как прозрачный хрусталь, сверкая гранями и переходами. А внутри, множа дивный огонь, видный на небе и на земле, запылала черная фигура, с руками, поднятыми в вечной угрозе.

Есть посреди океана страшное море, мертвый кут с неподвижной водой. Там пропадали корабли, когда звездное небо заволакивал ядовитый туман, швыряемый вверх внезапными волнами. Ни единой звезде не давал он пробиться к глазам измученных странников.
Но с давних пор и до скончания веков, горит над краем небес звезда Номи, показывая дорогу домой. Потому что воплощенное – живо.

Чашка кофе и прогулка